Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 99 – Юлий Люцифер

Геллар собрал бумаги.

— На сегодня достаточно, — сказал он. — Я заберу копии для изучения. До окончательного вывода любые изменения схемы лечения — только с прямого согласия милорда и в присутствии миледи.

Орин побелел.

Очень хорошо.

Я села лишь тогда, когда села вся их уверенность.

И только в этот момент заметила, как сильно дрожат у меня пальцы под столом.

Не от страха.

От того, что меня только что попытались лишить права лечить, любить и говорить одновременно.

И именно на этом они впервые по-настоящему проиграли мне.

После малого зала совета дом уже не притворялся спокойным. Он притворялся воспитанным. А это гораздо интереснее. Спокойствие еще можно сыграть искренне. Воспитанность в момент, когда под ее коврами уже шевелится паника, всегда пахнет одинаково: натертым деревом, тихими шагами, слишком ровными голосами и тем особым напряжением, когда даже слуги держат подносы аккуратнее, будто боятся расплескать не суп, а чужую тайну.

Я вернулась в восточное крыло вместе с Рейнаром, но уже знала: прятаться в этой части дома дольше нельзя. Они пробовали бить по мне через лечение, через приличие, через происхождение. Пробовали покупать, пугать, изолировать, выносить меня из уравнения руками. Все. Хватит.

Теперь им нужен был не мой страх.

Им нужна была моя видимость.

А мне — их.

Рейнар сел у окна с тем видом, который у него появлялся после особенно тяжелых разговоров: лицо спокойное, плечи жестче, чем надо, взгляд слишком темный для обычной усталости. Я уже знала это состояние. Так человек выглядит не тогда, когда ему больно. Так он выглядит, когда боль уже не главное.

— У вас опять лицо человека, который собирается что-то очень плохо совместить с моим сердцем, — сказал он.

— Не драматизируйте. Я всего лишь собираюсь выйти к вашей семье так, чтобы у них начались проблемы с дыханием.

— Каким образом?

— Платьем. Поведением. И тем, что в этот раз я приду не оправдываться.

Он посмотрел внимательнее.

— Вы решили идти на них открыто.

— Нет. Открыто я уже хожу три дня. Я решила идти на них красиво.

Угол его рта дрогнул.

— Это и правда хуже.

— Согласна.

Я подошла к шкафу и распахнула створки. Обычно я терпеть не могу превращать одежду в заявление — это слишком часто мужской мир считает женским оружием, когда ему удобно не замечать настоящего. Но у меня был именно тот случай, когда платье становилось не кокетством, а доказательством статуса.

Дом должен был увидеть не новую тихую жену, не привезенную плату за чужое молчание, не полезную женщину при больном хозяине.

Дом должен был увидеть хозяйку его реальности.

Я выбрала темно-винное платье. Не траурное. Не девичье. Не праздничное. Ткань тяжелая, сдержанная, с высоким воротом и длинными рукавами — не для соблазна, а для веса. Именно такие вещи надевают женщины, которые не собираются нравиться комнате. Они собираются в ней остаться.

— Мира, — позвала я.

Она появилась мгновенно, будто ждала приказа под дверью.

— Да, госпожа?

— Волосы высоко. Без лент. Без жемчуга. И достань ту брошь, что лежала в нижнем ящике слева.

Мира замерла.

— Брошь с гербом?

— Да.

Она кивнула и пошла выполнять, но я успела заметить: в глазах у нее уже мелькало то особое понимание, которое появляется у женщин раньше слов. Она поняла. Мы сейчас не просто переодевались к ужину. Мы собирали выход.