Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 66 – Ольга ХЕ

Де Винтер остановился у порога. Он не любил «комнаты с жизнью» — там законы можно только слышать, не выписывать. Он кивнул мне: «веди».

— Тесс Ларк? — спросила я.

— В этом квартале — Лея, — сказала она, не глядя в глаза. — Ларк — бумажное. Рыбы знают другие имена.

— Мы не рыбы, — вмешался де Винтер, всё же переступив порог. — Мы — закон.

— Закон не приходит без стука, — парировала она, но без злобы. — Вы постучали. Я признательна.

Мы не садились. В таких комнатах садиться опасно — чужая мебель умеет делать своих.

— Я не пришла торговаться, — сказала я прямо. — Мы знаем, что ты — связная. Что куклы — твои грамоты. Что ты видела тех, кто носит «мёртвую» тишину. Что на твоих пальцах — индиго, а на их — медь. Мы не пришли за арестом. Мы пришли за разговором. Честным.

Тесс подняла на меня глаза. Они были цвета мокрого льна — не серые, не зелёные — те, что трудно назвать. В них было не «спаси» и не «бей». В них была прозрачная, как стекло, усталость.

— А можно… — она оглянулась на куклы, — здесь… не лгать? Хотя бы вы. Я… не вынесу ещё одной «правды», которая оказывается ножом.

— Здесь — не оранжерея, — сказала я. — Но я умею держать слово. И прошу: ты — тоже.

Тесс кивнула. Положила куклу на стол, ровно, на чистую тряпицу.

— Я знала, что вы придёте, — спокойно произнесла она. — Не вы — те, кто умеет слышать. Я оставила для вас куклу у пекарни. Потому что… — она сглотнула, — потому что я устала.

— От чего? — спросил де Винтер, его голос стал мягче, но не тёплее.

— От того, что я — нитка, — ответила она. — Нитка — ею шьют и ей же душат. Я больше не различаю, где узел — на шве, а где — на шее.

Она провела пальцем по трещине на лице куклы, как по собственной.

— К вам меня привёл не закон, — добавила Тесс, — а её знак, — взглядом она обозначила меня. — «Не лгать». У меня здесь не оранжерея, но мои куклы не терпят лжи. Их лицо трескается.

Мы молчали. Иногда молчание — лучший из вопросов.

— Я не знаю его целиком, — заговорила она сама, — этого вашего… — она скривилась, подбирая слово, — майстра резонанса. Верне. Мы называли его «мастер». Он не любил имён. С нами не разговаривал. Мы — «нитки». Он — «ножницы». Я носила знаки — «чистые пути», нашёптывала «куда тише». Я ломала кукол и клала их у порогов, где их найдут. Я видела «немой» — она кивнула на мой карман, будто знала, что тот камертон у меня в сумке. — Это не музыка. Это голод. Он проглатывает звук, как чёрная ртуть. Он… — она сжала кулаки, — однажды он проглотил вдох моего брата. Тот засмеялся — и захлебнулся. Не умер. Но смеяться перестал.

Гнев у неё был не шумный — сжатый, как маленький клубок ниток, который не получается распутать.

— Зачем ты осталась? — спросила я.

— Потому что у матери — лёгкие в дырочку, — коротко ответила она. — Потому что красильня платит за заказы, а мастер — ещё за «услуги». Потому что он сказал: «Ещё два — и хватит». Потому что я думала, что смогу… — она полуулыбнулась, — «помогать тем, кому хуже», предупредив через куклы. Я знаю вас лучше, чем вы знаете себя, — это она уже сказала мне. — И всё равно… — губы дрогнули, — сторож умер. Не от моих рук. Но от моей нитки — тоже.

Она знала, что виновата. Не юридически — по человеческой скобе. На её пальцах был индиго, но на ладони — пот.