Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 89 – Ольга ХЕ

— Можем, — сказал Валерьян, и это «можем» не было бравадой. Это было знанием веса собственного инструмента.

— Сделаем тихо, — добавил Февер, возникший у двери, как тень. — С двух сторон. Блик — у них, — он коротко кивнул в мою сторону.

— Условия, — подняла руку Тесс. — Мать сегодня у Мары в клинике. Её — не трогать, пока вы не перевезёте. Мою комнату — закройте не «как вещь», а «как память». Куклы — не ломайте. Если надо — заберите — потом верните. Я — иду с вами — только до угла. Дальше — я — ничто.

— Договор, — сказал де Винтер. — И — защиту — вам — уже — ставят, — он показал взглядом «Теням» — двое отделились от стены.

На Пеньковой пахло пылью, мылом, старыми буквами. Двор «Старых книг» дрожал, как бумага на ветру. «Сухой колодец» был накрыт, как корзина на базаре, — аккуратно, с ленточкой. Мы вошли не как герои, как сапожники: тихо, с проверкой каждого шва. «Сухой ноль» — моё «тимьян на границе» — показал «стену»: «капсула», не «текучка». Хорошо. «Дождь» — по камню, по железу, по краю люка — лавровая зола тянула вниз, пчелиный воск цеплялся к поре, «пыль» легла, как старый плед. «Стрекоза» понизила крылья — «шум» ушёл. «Голос» — чистый.

— Открываю, — сказал «Тень», упираясь ломом.

Люк не скрипнул. Он «вдохнул». Внутри было сухо, будто кто‑то воровал не только звук, но и влагу. Ящик — сосна, новые гвозди. Февер шёл с описью, как хирург — с полотенцем: сухо, быстро, ровно.

— Трубы — три. Малые — «немые». Чёрные камертоны — пять. Пластины — двенадцать. Шестерни — сорок. Куклы — две — пустые. Чертежи — семь. Письма — конверты — шесть. Фишки — восемь — клеймо — «завиток левый» и… — он замер на секунду, — «лавр» — «башня» — «перо и ключ».

— В опись, — сказал де Винтер так, как ставят точку в формуле. Голос его был ровнее, чем у любого метронома. Та точка — связывала два берега: дело, которое было «техникой», и то, что теперь становилось «про людей».

Я поняла, что дрожу. Не от «минуса», не от «состава». От полупечати на синем конверте. «Ключ» был не моим — чужим, отлитым без моей жизни. Но он «про мой дом».

— Мы закончим здесь, — сказала Ина, появившись из темноты как нож, чистый и острый. — А ты, — она посмотрела на меня, — в Академию. Декан зовёт.

Декан факультета алхимии и артефакторики редко звал сам. Его кабинет — большой, слишком светлый для привычки лабораторий, с окнами на внутренний двор, где растёт старый платан — тот самый, в который студенты забрасывают записки, «чтобы сдать зачёт». За столом — мужчина лет шестидесяти, крепкий, светлый, взгляд — ровный, как поверхность тщательно сваренного бульона. Его звали Оскар Эммерих. Оскар — как тот, с кем мы охотились. И всё же — другой оттенок. Его «Оскар» был из рода «держит», не «ломает».

— Садитесь, мадемуазель фон Эльбринг, — сказал он без церемоний. — Без прелюдий: я видел ваши цифры. Я слышал про ваш «Щит». Я знаю — про Лавровую. И — про Пеньковую — уже в курсе.

Я кивнула — не «это всё — я». Он махнул рукой:

— Не надо. Я не считай заслуг. Я зову вас сказать — остыньте. Сделайте вдох — выдох. Дело стало политическим.

Слово «политическим» в его рту звучало не как ругательство, как «диагноз». Он отодвинул ко мне папку. В папке — вырезки. «Пожертвования Домов лавров и башни на реставрацию картотеки». «Плата на лаборатории от Фонда Ключа». «Назначение новых кураторов в Совете». Полупечати — те самые — на официальных письмах. И ещё — записка на голубой бумаге, которой пользуются только «высшие»: «Отдел де Винтера — превысил полномочия». Подписано: «Канцелярия Совета по городским делам».