Книга 48 минут. Пепел, страница 44 – Виктория Побединская

— Здесь есть какие-нибудь анальгетики? – спрашиваю я.

— Нет. Больше нет, – шепчет Ник, сжимая в кулаке край одеяла, и я замечаю, что по его щеке скатывается слеза. Он крепче зажмуривается, сжимая челюсти так, словно пытается уничтожить боль изнутри. – Уходи, Ви. – Тихий стон, усталая просьба.

Я обреченно опускаюсь на пол и шепчу:

— Почему?

— Потому что… потому что я не нуждаюсь в жалости. Особенно в твоей.

Издаю нечто похожее на смешок. Наверное, это нервное.

— Какой же ты идиот, если до сих пор считаешь, что единственная причина, по которой я могу быть здесь, – жалость.

— А разве есть иная? – осторожно спрашивает он. Ник явно не в состоянии со мной спорить, и мне вдруг становится ужасно стыдно. Неужели я и впрямь вела себя как эгоистичная неблагодарная стерва, которая смогла бы бросить его бороться в одиночку? Особенно после всего, что мы пережили вместе?

Я сажусь рядом с диваном на корточки и, протягивая руку, убираю влажные волосы со лба Ника. Кожа под моими пальцами не просто горячая – раскаленная. Надо бы измерить температуру. Хотя что толку? И так ясно: его организм на пределе.

— Тут минимум четыре человека, которым не плевать. Так что хоть иногда позволь другим тебе помочь.

Ник притихает. Мы оба молчим. Слышно лишь тяжелое дыхание. Ник пытается пошевелиться, но каждый раз стонет от смены положения и на пару минут застывает, вероятно, надеясь, что так болеть будет меньше.

— Что мне сделать? – шепотом спрашиваю я, кончиками пальцев касаясь его ладони. Он поворачивает голову, на мгновение останавливая на мне взгляд. Хочется верить, что промелькнувшая в нем просьба не оставлять его мне не привиделась, потому что сердце вдруг отвечает волнительным трепетом. – Позвать кого-нибудь из парней? – спрашиваю я.

— Не надо…

Я присаживаюсь на край дивана, чуть отодвинув подушку, и глажу его по голове, как ребенка, успокаивая. Не ожидая, что он смягчится, надеясь лишь, что ему станет хоть чуточку менее больно. Ник закрывает глаза. Тусклый красноватый свет подсвечивает его лицо, на котором накладываются друг на друга ссадины. Они разделяются на висках, встречаются у переносицы, переплетаются с синяками на скулах, смешивая красные и фиолетово-желтые краски, как на картине. Я стараюсь не задевать их.

— Я с тобой посижу. Совсем немного, так что ты не успеешь сгореть со стыда, – шепчу я. Теперь, когда Ник перестал буравить меня ненавидящим взглядом, говорить стало гораздо проще. Ник пытается улыбнуться, но выходит с трудом.

Ведомая неизвестными мне инстинктами, я осторожно пристраиваюсь рядом, стараясь удержаться на клочке свободного места, и беру Ника за руку. Он сжимает мою ладонь в ответ. Я знаю, что в эту секунду ему плевать на то, кто с ним рядом. Лишь бы нашелся человек, готовый забрать хоть часть его боли. И я начинаю рассказывать обо всем, что случилось, пока его не было. Грустные истории и забавные, путаные и логически хромающие, больше похожие на мои сны. Я говорю, и говорю, и не могу остановиться. Тихо, медленно, шепотом. О том, как Шон впервые разбил будильник и Арт поставил рекорд по количеству придуманных шуток на эту тему. О нашей новой машине, в которой неделю пахло протухшим сыром, и о том, как мы отправили ее на мойку, специально не закрыв двери. Ник молча слушает, уткнувшись взглядом в красноватые тени на стенах комнаты. Даже его рваное дыхание, кажется, успокаивается.