Книга 48 минут. Пепел, страница 87 – Виктория Побединская

Помнишь ли ты обо мне? Потому что я начинаю вспоминать…

Я хоть раз тебе снилась? Ведь ты снишься мне каждую ночь…

Ты скучаешь? Потому что я скучаю…

Теперь я ощущаю себя тихим наблюдателем, боящимся спугнуть его откровенность. Мир буквально за сутки развернулся на сто восемьдесят градусов. Ник жаждет общения. Пусть и не совсем в человеческом виде. Это непривычно и странно, потому что не укладывается в рамки его холодного характера. И я задаю себе последний вопрос: может, для нас еще не все потеряно?

Ник ловит собственный взгляд в отражении, через Эхо глядя прямиком на меня. Я разрываю связь. Отворачиваюсь к окну и прижимаюсь к стеклу лбом, чтобы успокаивающий холод вытянул из головы шальные мысли. Эхо искрит. Как будто рядом поместили два магнита, которые тянутся друг к другу, но не могут соприкоснуться. И хочется открыть свои – его – глаза, посмотреть, как там поживает новая вселенная. Наверное, подобное ощущали астрономы, когда смогли заглянуть за пределы галактики. Желание узнать, что Ник делает, настойчиво зудит внутри, почти равное по силе тому, как рука современного человека каждую свободную минуту тянется к смартфону – всего лишь проверить, все ли в порядке.

Когда я снова открываю Эхо, Лавант разглядывает исколотое звездами небо. В отражении лица не видно, но можно увидеть шею, треугольный ворот пуловера, скрывающий ключицы и притягивающий взгляд. Почти гипноз, только добровольный. Мне кажется, что за эти недели я настолько хорошо изучила его, что могла бы нарисовать портрет даже с закрытыми глазами. Ник снова берет газету и, прислонив к стеклу, пишет: «Опять исподтишка мной любуешься?»

«Размечтался», – ломано вывожу я, стараясь, чтобы получилось как можно нахальнее. А потом медленно сползаю вниз, подтягивая ноги и упираясь коленями в спинку впереди стоящего сидения.

Ник чертит в уголке улыбку и добавляет: «А не боишься? Я ведь и через Фантом нарисовать могу».

Я порываюсь написать «Рискни», но где-то на уровне подсознания срабатывает предупреждение, что мы сворачиваем на очень узкую дорожку, ведущую в такие глубокие топи, из которых нет обратного пути. Однако понимаю, что не хочу останавливаться.

«Провоцируешь?» Я снова чувствую тот самый азарт, что зажигал меня в ночь, когда мы во сне были вместе.

«Пытаюсь держать планку, – отвечает Ник. И неожиданно добавляет: – Но становится все сложней».

К лицу приливает жар. Как у него получается вести себя так, словно ничего не изменилось, не говорить ничего особенного, но при этом точно попадать в ноты сумасшедшей мелодии, которую отбивает мое сердце? «Кстати, ты понравилась Кларе, – пишет Ник после недолгого молчания. – А ей на самом деле мало кто нравится».

Я вижу в отражении, как глядя в окно, он улыбается, – в который раз за последние сутки, – и, подозреваю, сам этого не замечает. А потом снова слышу хриплый шепот тети Артура, на ухо, на прощание:

— Можешь считать, я лезу не в свое дело, девочка, но Ник с детства такой. Не обижайся. Либо он отдает всё, либо просто не обращает внимания. С ним трудно, но если человек ему дорог, он жизнь за него готов положить. Пусть мальчик и не нашей крови, но для него тоже важна la famiglia**.

** Семья (итал.).

— Да, парни. Знаю. – Отвожу глаза в сторону, рассматривая зазубрины в дверном полотне. Легкая ладонь опустилась на мое плечо, сжав его.