Книга Снегурка и контракт на чудо, страница 34 – Аурелия Шедоу

— Нет, — тихо сказала я.

Лираэль слегка наклонила голову, будто не расслышала.

— Простите?

— Я не могу вам это продать, — повторила я, уже увереннее. — Не за золото. Чувство — это не товар. Его нельзя взвесить и отгрузить. Особенно чувство «как в юности». Его у меня нет на полке.

— Но вы же даёте что-то другим! — в её голосе впервые прозвучала надтреснутая нота, сбившая идеальный тон. — Феям! Троллям! Почему мне — нет? Потому что у меня есть золото? Я могу заплатить больше!

— Именно потому, — сказала я, подходя к полке и беря мешочек. Он был тяжёлым, холодным. Я протянула его обратно ей. — Вы хотите купить то, что нельзя купить. А я… я не хочу быть продавцом в этом магазине. Даже если магазин горит, и мне срочно нужны деньги на пожарных.

Лираэль смотрела на протянутый мешочек, будто это была отрубленная голова её любимого пегаса. Её маска треснула. В уголках глаз задрожали слёзы, не упавшие, но уже живые.

— Тогда… что мне делать? — прошептала она, и в этом шёпоте было отчаяние целой вечности. — Как это получить?

Я вздохнула и поставила золото обратно на полку. Не ей в руки — просто на полку. Потом подошла к нашей походной горелке.

— Садитесь, — сказала я. — Вот сюда. На пол. Он чистый. Я только что подмела. И… расскажите мне о своём первом пироге.

Она застыла.

— О… о чём?

— О первом пироге, который вы попробовали. Или испекли. Или который вам дала мать. Не важно. Просто расскажите.

Лираэль медленно, с грацией падающего лепестка, опустилась на пол, подобрав под себя шелковое платье. Она смотрела в пространство.

— Пирог… — она произнесла слово, как заклинание. — Была… вишня. Дикая, кислая. Её собирали служанки в нашем старом саду. А пекла… не мать. Матушка никогда не пекла. Пекла старая эльфийка, Аэлин. У неё руки пахли мукой и корицей. А пирог… он был неидеален. Немного подгорел с одного бока. Но он был… тёплый. И внутри — сочный, и вишня щипала язык…

Она говорила, и её голос оживал. Я молча слушала, а сама вспоминала бабушкины пирожки с картошкой, которые она пекла в дровяной печи. Как мы ждали их, обжигая пальцы. Как пахло дымом и детством.

Хома, сидевший наверху, тихо сполз по полке и устроился рядом со мной, уткнувшись носом в мой рукав. Он молчал, но я чувствовала его присутствие, как тёплую печку.

Я начала рассказывать. Не о чудесах. О простом. О том, как первый раз каталась на велосипеде и разбила коленки. О запахе дождя на раскалённом асфальте. О том, как пряталась от грозы под одеялом, слушая, как воет ветер. О глупых, бессмысленных, никому не нужных, но таких живых моментах обычной человеческой жизни.

Я не «давала» ей чувства. Я просто делилась воспоминаниями. А она слушала. Сначала как учёный, изучающий феномен. Потом — как узник у замочной скважины в двери на волю. Её маска таяла. По щекам катились слёзы, не стираемые, оставляющие блестящие дорожки на идеальной коже.

В какой-то момент я встала, достала один из наших припрятанных пирогов (с вишней, как странное совпадение), разогрела его на горелке и разломила пополам. Подала ей кусок на грубой деревянной дощечке.

— Осторожно, горячо.

Она взяла его своими безупречными пальцами, не обращая внимания на крошки, и откусила. Потом закрыла глаза.

— Он… неидеальный, — прошептала она.

— Да, — согласилась я. — Как и всё настоящее.