Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 59 – Юлий Люцифер

На этот раз шаги были быстрые, уверенные, почти раздраженные.

Женские.

Эвелин.

— Спрячь флакон, — прошептала я.

Нисса метнулась к камину. Сунула маленький флакон за фарфоровую статуэтку, большую склянку поставила обратно на поднос. Я едва успела лечь и прикрыть глаза, когда дверь открылась.

Эвелин вошла без стука.

Увидела поднос. Склянку. Меня в постели. Ниссу у окна.

И уже по одному тому, как слегка расслабились ее плечи, я поняла: хорошо. Пока не заподозрила.

— Тебе не стало лучше, — сказала она.

Не спросила.

Утвердила.

Я медленно открыла глаза.

— А должно было? После всего этого внимания ко мне — удивительно, что я вообще жива.

Эвелин поставила на стол еще одну чашку.

Пустую.

И тут я поняла: нет, она пришла не проверять. Контролировать. Возможно, лично проследить, выпью ли я.

— Лекарь велел увеличить дозу, — сказала она.

Меня будто ударило ледяной водой.

Вот оно.

Ни секунды сомнений.

Когда дом почувствовал, что живая жена стала неудобнее вчерашней тени, первое решение — увеличить дозу.

Я посмотрела на вторую чашку.

На склянку.

На ее спокойное лицо.

И в этот момент окончательно поняла: вторая склянка пахла не спасением, а приговором не потому, что была сильнее прошлой.

А потому, что теперь я уже слышала в ней весь их будущий расчет.

До зимы.

До совета.

До тихого красивого исчезновения.

— Нет, — сказала я.

Эвелин чуть склонила голову.

— Что?

— Я больше не выпью из ваших рук ни капли.

Она подошла ближе.

Не спеша.

Глаза — спокойные, почти ласковые.

И именно в этом была главная жуть. Столько женской мягкости можно вложить в лицо, когда в душе у тебя уже давно стоит арифметика чужой смерти.

— Мирен, — сказала она тихо, — не превращай упрямство в самоубийство.

Я посмотрела прямо.

— Вы слишком долго путали эти вещи местами.

И в этот момент уже не я, а она впервые по-настоящему увидела: нет, прежней жены в этой постели больше нет.

Есть женщина, которая поняла запах приговора.

А значит, выпить молча уже не сможет никогда.

После моего отказа пить из рук Эвелин вторую склянку в комнате стало так тихо, будто даже огонь в камине понял: сейчас решается не просто очередная сцена между слабой женой и заботливой родственницей.

Сейчас решается, кто в этом доме имеет право приказать мне жить так, как выгодно ему.

Эвелин стояла у столика с чашкой в руках, бледная, безупречно спокойная и страшная именно этим спокойствием. Она не повышала голос. Не бросалась на меня. Не уговаривала ласково дольше положенного. И именно потому ее присутствие ощущалось как удавка, затянутая слишком давно, чтобы теперь уже нуждаться в резких движениях.

— Мирен, — сказала она, — если ты продолжишь упрямиться, ты умрешь не от настоев. От собственной глупости.

Я смотрела на нее и чувствовала, как под кожей ходит ледяная ярость. Потому что вот это и было их любимой подменой с самого начала. Не они доводят меня до края. Я сама, слишком упрямая, слишком нервная, слишком слабая, слишком подозрительная. Очень удобная схема. Женщина сама делает с собой то, что с ней делают чужие руки.

— Тогда вам нечего волноваться, — сказала я. — Сядьте и подождите. Зачем утруждать себя чашкой?

Нисса у окна едва не перестала дышать.

Эвелин же сделала шаг ко мне.