Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 57 – Юлий Люцифер

Ночь. Я — Мирен — сижу в постели, и руки дрожат так сильно, что жидкость плещется о край чашки. Нисса плачет у двери и шепчет: “Не пейте, госпожа”. А голос Эвелин за ширмой произносит мягко, почти ласково: “До зимы она должна стать тише. Иначе мы все утонем вместе с ней”.

Я резко вдохнула.

Склянка едва не выскользнула из пальцев.

Нисса шагнула ближе.

— Госпожа!

Я подняла на нее глаза.

Она побелела окончательно.

Значит, лицо у меня сейчас было таким, что врать уже невозможно.

— Ты тоже это слышала? — спросила я.

Она застыла.

Потом шепотом:

— Что именно?

— Про зиму.

Все.

На этом ее молчание стало ответом.

Не признанием. Даже не словами. Просто тем самым страхом человека, который хранит в себе слишком много чужой грязи и уже сам не знает, где в нем кончается молчание от ужаса и начинается соучастие.

— Да, — прошептала она наконец.

Я медленно опустила склянку на стол.

Не отпуская пальцев.

Потому что именно сейчас происходило что-то важное. Не просто новая улика. Не просто очередной настой. Нет. Вторая склянка вдруг связала между собой все: зимний совет, бумаги о переводе в северное крыло, “нестабильное состояние”, роль Лиоры как спокойной новой хозяйки и фразу Эвелин о том, что до зимы меня надо сделать тише.

Не убить сразу.

Сделать тише.

Чтобы к зиме я уже не могла ни говорить, ни бороться, ни вспоминать, ни быть убедительной, если начну кричать о правде.

Вот каким был их настоящий расчет.

Не резкая смерть.

Постепенное, законное исчезновение из самой себя.

— Они хотели дотянуть меня до совета в таком виде, — сказала я тихо.

Нисса кивнула.

Слишком быстро.

— Да, госпожа.

— Чтобы потом уже никто не спорил с передачей хозяйства, с Лиорой, с моим переводом и вашей прекрасной версией о больной леди, которая не оправилась после смерти ребенка.

Нисса снова кивнула.

Глаза у нее были полны слез, но на этот раз я не почувствовала жалости. Только странную, ледяную ясность. Потому что если даже служанка это знает, значит, заговор уже давно перестал быть тайной для дома. Он стал порядком.

— Почему ты раньше не сказала все прямо? — спросила я.

Она зажмурилась.

— Потому что вы уже пытались бороться, госпожа. И после каждого раза вам становилось хуже. Я думала… если молчать, вас хотя бы не добьют быстрее.

Жестокая логика.

Но понятная.

И, возможно, именно так в таких домах все и продолжается годами: не потому, что все одинаково злы, а потому, что каждый по-своему выбирает ту форму молчания, которая кажется ему наименьшим злом.

Я взяла склянку снова.

Поднесла к носу.

Закрыла глаза.

Запах был тот же.

Почти.

Но в этот раз за сладостью чувствовалось что-то еще — горечь полыни или чего-то вроде нее, глухая, почти сухая. Может быть, состав изменили. Может быть, дозировку. А может, я просто теперь уже слишком хорошо различала в нем не лекарство, а оружие.

— Нам нужна не просто догадка, — сказала я. — Нужна вещь, которую нельзя назвать моим помутнением.

Нисса смотрела непонимающе.

— Какая?

— Доказательство.

Именно в эту секунду я вдруг очень ясно увидела, что делать.

Не выплескивать склянку.

Не разбивать.

Не пить.

Спрятать.

Если каждый раз они будут приносить мне “лекарство”, однажды у меня должна накопиться не одна страшная история, а реальная цепочка. Склянка, состав, запах, даты, время, отсутствие Рэйвена, приказания Эвелин. Их же метод можно обратить против них.