Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 54 – Юлий Люцифер

— Вы не имеете права приходить ко мне с этим сейчас, — сказала я.

— Знаю.

— И все равно пришли.

— Да.

Я смотрела на него и вдруг слишком отчетливо поняла, что этот разговор опасен не потому, что он может меня обмануть. Нет. Потому, что в такие минуты мужчину, виноватого перед тобой, очень легко начать понимать слишком глубоко. А понимание — это первый мост, по которому женщины обычно снова тащат к себе тех, кто их уже однажды предал.

— Зачем вы здесь на самом деле? — спросила я.

Он подошел ближе.

Не к самой кровати. К креслу напротив. Сел.

И только тогда я заметила, насколько он выглядит измученным. Не театрально. По-настоящему. Как человек, который давно не спит и сам уже не рад тому, сколько всего успел не увидеть вовремя.

— Потому что я нашел кое-что после ухода лекаря, — сказал он.

Внутри все сразу натянулось.

— Что?

— Старые распоряжения в кабинете отца. О твоем переводе в северное крыло. О смене части прислуги. О временном ограничении доступа к семейной переписке.

Я холодно посмотрела на него.

— И вы решили сказать мне об этом только ночью, когда я одна и слишком устала, чтобы бить вас чем-нибудь тяжелым?

Уголок его рта дрогнул.

Не улыбка.

Усталый, почти безрадостный отклик на то, что я все еще держу удар не слабостью, а языком.

— Решил сказать, когда в доме хотя бы на несколько часов тише, — ответил он.

— Чтобы вас не услышали?

— Чтобы тебе не помешали.

Я хотела спросить, почему он вообще решил, будто теперь мне нужен именно он, чтобы доносить до меня правду о моем же уничтожении. Но не спросила. Потому что важнее было другое.

— И что еще вы нашли?

Он достал из кармана сложенный лист.

Не протянул сразу.

Подержал на ладони, глядя на него так, будто сам не знал, почему медлит. Потом все-таки подал мне.

Я развернула бумагу.

Всего несколько строк. Чужой почерк. Женский. Не Мирен.

“Если она снова выйдет к людям, вопрос надо решать быстрее. Пока брат колеблется, все еще можно удержать дело в рамках болезни. После совета будет поздно.”

Без подписи.

Но и не нужно было.

Слишком знакомая гладкость формулировок. Слишком точный выбор слов. “Удержать дело в рамках болезни”. Это писал человек, давно привыкший мыслить моей жизнью как делом.

— Эвелин, — сказала я.

Рэйвен кивнул.

— Да.

Я подняла глаза.

— Вы нашли это у отца в бумагах?

— Нет. У себя.

Тишина.

Потом я очень медленно положила лист на колени.

И именно в этот момент поняла нечто куда более неприятное, чем простая семейная интрига. Если записка была у него, значит, Эвелин писала брату. Не юристу. Не лекарю. Не Вардену. Ему. Значит, для нее он был не посторонним слепцом. Участником системы. Колеблющимся, поздно просыпающимся, неудобно мягким, но все-таки своим человеком внутри всей этой семейной конструкции.

— И вы молчали? — спросила я.

Он не сразу ответил.

Потом:

— Да.

— Почему?

На этот раз он отвел взгляд.

Очень коротко.

— Потому что тогда это еще можно было принять за заботу о доме.

Я закрыла глаза.

Вот она. Суть всех их грехов. Никто не начинает с мысли “давайте убьем женщину”. Гораздо страшнее другое. Сначала они заботятся о доме. О репутации. О порядке. О зимнем совете. О том, чтобы не выносить слабость наружу. О том, чтобы всем было спокойнее. А потом однажды обнаруживают, что живая женщина уже превратилась для них просто в помеху, которую надо удержать в рамках болезни.