Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 53 – Юлий Люцифер

Третьего не было.

А значит, и жалости к себе больше быть не могло.

После бумаг о переводе в северное крыло, “нестабильном состоянии”, зимнем совете и молодой родственнице, которая должна была сделать хозяйскую часть дома спокойнее и приличнее на вид, во мне как будто исчез последний остаток прежней мягкости к происходящему.

Не к людям.

К самой конструкции.

Потому что пока я думала в логике яда, чашек и злой воли отдельных лиц, все было страшно, но еще почти по-человечески объяснимо: сестра мужа, лекарь, удобный брат, женщина у стола, поздно просыпающийся муж. А теперь стало ясно, что Мирен не просто медленно убивали. Ее убирали как элемент системы, который мешал дому перейти в следующее, более удобное состояние.

Значит, каждый, кто жил здесь и молчал, был не просто слаб.

Полезен.

Я заснула под утро урывками, прямо в кресле у камина, с бумагами, уже перепрятанными в подкладку накидки, и ключом с башней под подушкой. Сон был тяжелым, липким, с обрывками чужих ощущений — не картинок даже, а чувств, которые тело выдавало раньше памяти.

Запах теплого молока с медом — и тошнота.

Шелк под ладонью — и страх.

Теплая мужская рука на затылке — и не безопасность, а растерянность, почти обида.

Я проснулась резко, уже в темноте.

В камине догорали последние угли. На полу от окна лежала бледная полоса луны. И первое, что я услышала, — дыхание.

Не свое.

Чужое.

Кто-то был в комнате.

Сердце ударило в горло так резко, что я едва не вскрикнула. Но уже в следующую секунду разглядела темную фигуру у окна. Высокую, неподвижную. Мужскую.

Рэйвен.

Не в сюртуке. В темной рубашке, без жилета, без привычной дневной собранности. Он стоял, опираясь ладонью о подоконник, и смотрел куда-то в ночь так, будто пришел не ко мне даже, а к собственной бессоннице.

— Вы умеете входить в спальню жены без стука, — сказала я хрипло.

Он обернулся сразу.

В свете углей его лицо выглядело почти чужим. Усталое. Более открытое, чем днем. И от этого опаснее.

— Я не хотел тебя будить.

— Тогда зачем пришли?

Он помолчал.

Вот за что я уже почти ненавидела в нем все эти паузы: слишком часто они оказывались не пустотой, а местом, где человек в последний момент решает, будет врать или все-таки попробует сказать правду.

— Потому что не был уверен, что ты переживешь сегодняшний день спокойно, — ответил он.

Я почти усмехнулась.

— Это очень нежная форма контроля, милорд.

— Нет, — сказал он тихо. — Это страх.

Вот так.

Прямо.

Без привычной мужской брони.

И именно это заставило меня напрячься сильнее, чем любая его дневная жесткость.

Потому что человек, который приходит к тебе ночью и вместо приказа приносит страх, опасен совсем по-другому. Слишком легко перепутать его с близостью.

Я медленно села в кресле, подтянула накидку на плечи и посмотрела прямо.

— За кого вы боитесь?

Он не отвел глаз.

— За тебя.

— Поздно.

— Да.

Он сказал это без спора.

И, наверное, именно поэтому я не смогла отмахнуться так быстро, как хотела. Если бы он начал оправдываться, говорить о доме, об ответственности, о том, что он не видел всего раньше, — было бы проще. Но нет. Он просто признал: поздно.

Только это не облегчало.

Наоборот.

Поздний страх мужчины всегда страшнее полного равнодушия. Потому что в нем уже слишком много человеческого, чтобы можно было без усилий держать дистанцию.