Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 50 – Юлий Люцифер

А если так, они тоже начнут двигаться быстрее.

Вот это я и понимала лучше всего.

Когда дом долго живет в уверенности, что женщина наверху скоро умрет, а потом эта женщина внезапно начинает говорить, ходить, смотреть в глаза и отбирать свое место обратно, — ей не дают времени. Ее либо ломают быстрее, либо перестраивают всю игру вокруг нее.

Мне нужно было понять, какой вариант выберут для меня.

Именно поэтому, когда за полночь в дверь тихо постучали, я не испугалась.

Я ждала.

— Кто? — спросила я.

— Это я, госпожа, — прошептала Нисса.

Я велела войти.

Она проскользнула в комнату так, будто за ней шли по пятам, и сразу закрыла дверь на внутренний засов. Лицо у нее было белое, глаза — расширенные, руки прижимали к груди что-то темное, завернутое в ткань.

— Что случилось? — спросила я.

Она не ответила сразу. Подошла к кровати, положила сверток на покрывало и только потом выдохнула:

— После ужина леди Эвелин велела убрать из старых комнат все, что осталось нетронутым.

Я села.

Слишком резко. Перед глазами на секунду потемнело, но я уже тянулась к свертку, как к горящему фитилю.

Конечно.

Вот и ответ на мой безмолвный вопрос. Они не отступят. И не будут ждать, пока я дойду до правды сама. Значит, сегодняшняя сцена за столом ударила так глубоко, что Эвелин решила зачистить восточное крыло окончательно. Не завтра. Не через неделю. Ночью.

— Что это? — спросила я, разворачивая ткань.

Внутри оказался старый кожаный футляр, потемневший от времени, и узкая папка на шнурке.

— Я успела взять только это, — прошептала Нисса. — Пока они велели вынести коробки из кабинета. Там были еще бумаги, но Варден пришел сам и остался стоять, пока слуги собирали все в сундуки.

Я подняла на нее глаза.

— Варден?

Она кивнула.

Хорошо. Значит, он не просто остроумный наблюдатель за столом и не младший брат, отпускающий язвительные реплики. Он пришел контролировать выемку. Лично. Это уже многое говорило о ценности того, что убирали.

Я открыла футляр.

Внутри лежали два сложенных листа, маленькая печать без герба и ключ — не тот, что уже был у меня спрятан, а другой, крупнее, с потемневшей головкой в виде башни.

Башни.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине.

Значит, Мирен не зря писала именно о ней. И если один ключ открывал, вероятно, тайник или внутреннюю дверь, то этот был от чего-то большего. Возможно, от самой башни. Или от комнаты в ней.

Пальцы дрожали, когда я развязывала шнурок на папке.

Первый лист оказался списком.

Не хозяйственным.

И не личным.

Именно такие вещи и убивают надежнее настоев — сухие, деловые, почти безликие записи, в которых человеческая жизнь уже переведена в строки расходов и дат.

«Подготовить покои для перевода миледи в северное крыло. Ограничить визиты. Оставить при ней одну служанку. Перенести корреспонденцию под надзор. Ускорить оформление временного управления хозяйством в связи с нестабильным состоянием».

Я перечитала дважды.

Потом еще раз.

Висок болезненно дернулся.

Нестабильное состояние.

Временное управление.

Ограничить визиты.

Перенести корреспонденцию под надзор.

Вот оно.

Не болезнь. Не хаос после потери ребенка. План. Бумажный, тихий, выверенный план, где сначала женщину объявляют нестабильной, потом переводят из ее комнат, ограничивают круг людей, контролируют письма, а после этого уже можно лечить, объяснять, заботиться и ждать, пока она исчезнет настолько естественно, что никто потом не сможет ткнуть пальцем в одну конкретную чашку.