Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 71 – Юлий Люцифер

Я медленно кивнула.

Вот.

Не письма башни.

Не чувства Мирен.

Не яд, который всегда можно назвать ошибкой, слабым сердцем, неверной дозой или трагическим совпадением.

Если они действительно готовили мой перевод в северное крыло, ограничение переписки, временную передачу хозяйства и роль Лиоры как спокойной фигуры у стола, значит, somewhere была бумага, где все это превращалось не в семейную жестокость, а в процедуру.

А процедура — это уже не просто зло.

Преступление.

— Завтра утром мы пойдем туда, — сказал Рэйвен.

Я посмотрела прямо.

— Нет. Пойду я.

— Не одна.

— И не под вашим полным контролем.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Не в улыбке. Скорее в усталом признании: да, даже теперь я не собираюсь возвращаться в ту женщину, которой можно приносить правду с мужских рук как милость.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так: ты идешь со мной, но бумаги выбираешь сама. Все, что захочешь взять, заберешь. Ничего не останется у меня, чего ты не увидишь.

Честное предложение.

Опасно честное. Потому что именно такие вещи и сбивают женщин с курса сильнее, чем явная враждебность. Но я уже была не той, кого можно купить запоздалой порядочностью.

— И еще одно, — сказала я. — Нужен свидетель.

Он нахмурился.

— Кто?

— Не ваш человек. Не человек Эвелин. И не слуга, который завтра же доложит вниз, какие бумаги я держала в руках.

Он задумался.

Очень быстро. Значит, уже примерял, кто в доме еще не продан целиком никому из сторон.

— Старший писарь капеллы, — сказал он наконец. — Отец ему доверял. Он не из внутренней прислуги, но работает с записями и копиями. И его сложно заставить молчать задним числом.

Хорошо.

Значит, даже в этом каменном организме существовали люди, которых не до конца заглотила семейная гниль.

— Пусть будет он, — сказала я.

Рэйвен кивнул и, прежде чем уйти, задержался на пороге.

— Ты не обязана идти сразу после всего этого.

Я посмотрела прямо.

— Именно после всего этого и обязана.

Он ушел.

Я осталась одна в комнате, где слишком многое уже случилось, чтобы снова путать усталость с правом на отсрочку.

Спала я плохо.

Снова башня.

Снова чужая любовь, от которой теперь пахло не нежностью, а тем местом, где женщину можно дольше удерживать в клетке просто потому, что она сама не решается признать: любимый мужчина уже давно не ее сторона.

Но под утро пришло другое воспоминание.

Не чувство.

Картинка.

Стол.

Чернильница.

И лист с заголовком, выведенным чужой рукой: “Заключение о временной недееспособности”.

Я проснулась резко, в темноте, с таким чувством, будто ледяной нож вошел прямо под ребра.

Недееспособность.

Вот как это называлось.

Не болезнь. Не слабость. Не истощение.

Официальная недееспособность.

Значит, где-то существует документ, после которого женщина перестает быть не только живой хозяйкой дома, но и человеком, чьи слова имеют силу.

И именно этот документ мне нужен больше любых признаний.

Утром Нисса одевала меня молча.

Серое платье, темная накидка, волосы собраны просто и крепко. Никакой хозяйской роскоши, никакой болезненной слабости. Женщина, идущая не на семейный завтрак, а туда, где ее собирались юридически похоронить еще до настоящей смерти.

Когда мы спустились, Рэйвен уже ждал внизу вместе с сухим, седым мужчиной лет шестидесяти в темном платье писаря. Лицо умное, усталое, без подобострастия. Хорошо. Такой хотя бы понимает цену бумаге.