Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 68 – Юлий Люцифер

— Говорите, — сказала я.

Он остался стоять.

Не подошел. Не сел. И именно это выдало его сильнее всего. Мужчины стоят, когда хотят сохранить остаток власти в разговоре. Мужчины не садятся, когда боятся, что, опустившись напротив женщины, скажут слишком многое уже не сверху вниз, а на равных.

— Ты нашла в башне больше, чем сказала мне, — произнес он.

Не вопрос.

Я чуть склонила голову.

— Конечно.

Он кивнул.

Тоже без удивления. Значит, ждал этого. И, возможно, именно потому пришел теперь — не как муж, защищающий жену, а как человек, который понимает: часть правды уже вышла из его рук окончательно.

— Это было про меня? — спросил он.

И вот здесь я впервые по-настоящему увидела, что именно его мучит.

Не только Эвелин. Не только склянки. Не только дом.

Башня.

То есть то, что осталось от Мирен в месте, где она была собой без них. Именно там он боялся найти не доказательство заговора даже, а доказательство того, кем сам был для нее и как мало сделал, когда это было важно.

— Да, — ответила я.

Он медленно выдохнул.

— Скажешь?

Я посмотрела на него долго.

Потом встала.

Слабость тут же отозвалась в ногах, но я уже умела стоять сквозь нее. Подошла к столу, взяла несколько листов из стопки, принесенной из башни, и подала ему тот самый — с резким, почти болезненным дневниковым почерком Мирен.

Он взял.

Прочел первую строку.

Потом вторую.

И именно по тому, как изменилось его лицо на третьей, я поняла: да. Это признание ударит сильнее всего остального.

На листе было написано:

«Сегодня он снова сказал, что я должна быть разумнее и не заставлять его выбирать между мной и домом. Я смотрела на него и поняла: дом он уже выбрал давно. Просто я все еще надеюсь, что однажды он выберет меня вслух».

Рэйвен опустил руку с листом.

Не сразу.

Слишком медленно, будто бумага внезапно стала тяжелее свинца.

— Есть еще, — сказала я.

И подала второй.

«Эвелин боится не моей слабости. Того, что я все еще люблю его достаточно, чтобы не уйти. Пока я люблю, они могут делать со мной что угодно и называть это заботой».

Вот после этого он закрыл глаза.

На секунду.

Но мне хватило.

Потому что именно это и было тем признанием, которым меня хотели сломать. Не “он тебя предал” — это я уже знала. Не “он слабый” — тоже. Хуже. Мирен сама понимала, в чем ее слабость. Понимала, что дом пользуется не только ее телом, но и любовью к мужу. И все равно не успела выбраться.

Вот почему башня так страшно пахла не только правдой, но и утратой.

— Ты хотела, чтобы я это прочел? — спросил он хрипло.

— Нет, — ответила я честно. — Я хотела, чтобы это прочла я.

Он поднял глаза.

И, наверное, именно в этот момент впервые увидел, насколько далеко все зашло не только в доме, но и между нами. Потому что да — я больше не была женщиной, которая ищет в нем ответ или признание своей боли. Я уже достала ответ сама. И просто показывала ему, чем именно он стал в чужой жизни.

— Мирен… — начал он.

Я перебила:

— Нет. Не говорите ее именем так, будто теперь оно может стать оправданием.

Он замолчал.

Потом медленно положил листы на стол.

— Я не хочу оправдываться.

— Поздно.

— Знаю.

— И все равно пришли.

Он посмотрел прямо.

— Потому что ты должна услышать это не из ее дневника.

Вот.

Это и был тот удар, к которому я, возможно, внутренне готовилась весь день и все равно оказалась не готова до конца.