Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 65 – Юлий Люцифер

Вот почему это стало ее слабостью.

Я провела пальцами по краю листа.

И память ударила снова.

Не картинкой. Чувством.

Ожидание.

Долгое, унизительное, упорное. Сидеть здесь, писать письма, рисовать его профиль не для искусства, а чтобы не сойти с ума от нехватки живого разговора. Верить, что если он увидит, услышит, придет, то все еще можно исправить. Что муж не может быть окончательно чужим, пока у тебя в груди еще столько любви к нему.

Боже.

Я прикрыла глаза.

Потому что именно это оказалось самой тяжелой правдой не о заговоре даже.

О Мирен.

Ее убивали не только ядом, домом и бумагами.

Ее убивала любовь к человеку, который слишком долго не выбирал ее до конца.

— Ты что-то вспомнила, — тихо сказал Рэйвен.

Я обернулась.

Он все еще стоял у двери. Не подходил. Но даже на расстоянии я чувствовала, как изменилось его внимание — стало острее, тревожнее. И, может быть, именно поэтому не захотела сразу говорить правду.

Не о письмах.

Не о башне.

О рисунке.

Потому что это уже была не просто семейная интрига. Это было ядро самой Мирен. То, чем она жила до того, как ее начали медленно стирать.

— Да, — сказала я.

— Что именно?

Я посмотрела на лист в руках.

Потом снова на него.

— Что она ждала вас дольше, чем вы этого заслуживали.

Вот после этих слов он действительно изменился в лице.

Не сильно.

Но я увидела.

Так меняется мужчина, когда в него попадают не обвинением, а правдой о том, кем он был для женщины, которую не смог вовремя понять.

— Мирен…

— Нет. Не говорите сейчас.

Он замолчал.

И правильно. Потому что я бы не выдержала никакого “я знаю”, “я был слеп”, “я не понимал”. Здесь этого было бы мало. Не потому что он недостаточно виноват. Потому что любовь женщины к мужчине, который слишком долго стоял рядом, пока ее ломали, — это не тема для мужского утешения. Это рана, которая вонзается глубже яда.

Я начала открывать ящики стола.

Бумаги. Ленты. Письма без отправки. Несколько книг с пометками. И под нижней стопкой — перевязанный синей тесьмой пакет. Внутри оказались страницы дневника. Не все. Видимо, часть изъяли или сожгли. Но сохранившиеся листы были достаточны, чтобы добить меня до конца.

“Сегодня он снова сказал, что я должна слушать лекаря. Он не злой. Просто устал. Мне все еще кажется, что если я доживу до дня, когда он посмотрит на меня не как на проблему дома, а как на женщину, которую когда-то выбрал сам, все можно будет вернуть”.

Я стиснула бумагу.

Вот.

Вот что она чувствовала.

Не просто любовь. Надежду, которую годами превращали в орудие против нее самой. Она все еще ждала от Рэйвена того, чего не было уже очень долго: что однажды он увидит в ней не осложнение семейной жизни, а живую, любимую женщину.

И это ожидание держало ее здесь дольше, чем следовало.

Вот почему это стало слабостью.

— Что там? — спросил он снова.

Я подняла голову.

В башенном полумраке его лицо казалось еще резче, чем обычно. Темные глаза, усталость, слишком позднее внимание. И вдруг я с ледяной ясностью поняла: да, он уже опасен не только как муж, который когда-то не выбрал. Он опасен как человек, к которому тело Мирен все еще может потянуться памятью.

Нельзя.

Нельзя позволять чужой любви жить через меня бесконтрольно.

— То, что вы не заслужили читать первым, — сказала я.

Он промолчал.