Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 63 – Юлий Люцифер

Эвелин заперли в ее покоях не официально — в этом доме, конечно, не называли вещи так грубо. Но по факту именно это и случилось. Ее не было за ужином. Ее не видели в галереях. Даже Лиора исчезла из столовой, как будто дом внезапно решил, что светлая родственница может слишком раздражать взгляды после вчерашнего.

И именно эта тишина делала все опаснее.

Потому что открытая вражда проще. Она хотя бы не притворяется миром.

А здесь после разоблачения все будто ушло под пол, в камень, в шепот, в ожидание. Слишком большой дом, слишком старая фамилия, слишком много людей, которые привыкли жить не по правде, а по выгодному виду. Одной сцены, одной склянки и одного приказа “вон” было недостаточно, чтобы такая машина остановилась. Она просто перестраивалась.

Рэйвен теперь появлялся чаще.

Не как раньше — короткими, тяжелыми входами в комнату, где лежала больная жена, и не как мужчина, который сам не знает, зачем идет к ней вечером. Нет. Он приходил с конкретными вещами: с подносом, который брал у слуг и ставил сам, с аптекарем из нижнего поселка, с бумагами, с ключами, с вопросами, которые начинались уже не с “как ты себя чувствуешь”, а с “что тебе принесли”, “кто входил”, “что ты вспомнила”.

Это должно было бы успокаивать.

И именно поэтому настораживало еще сильнее.

Потому что женщина слишком легко начинает опираться на мужчину в тот момент, когда он наконец делает хотя бы часть того, что был обязан сделать раньше. Особенно если до этого все вокруг были против нее. Особенно если тело слабо. Особенно если весь дом уже давно приучал ее к мысли, что без мужского решения здесь вообще ничего не происходит.

Я слишком хорошо понимала этот риск.

Именно поэтому, когда на третий день после разоблачения Эвелин Рэйвен принес мне связку старых ключей и сказал:

— Это от восточного крыла и от башни. Ты хотела туда попасть. Теперь пойдешь, но только со мной,

— меня почти передернуло не от самого предложения.

От слова “со мной”.

Опять.

Всегда с ним.

Всегда через него.

Всегда так, чтобы даже моя правда открывалась мне в сопровождении мужской фигуры.

— Нет, — сказала я сразу.

Он остановился у окна.

В последние дни он все чаще занимал в комнате именно это место — не у двери, не над кроватью, не у камина. У окна. Как будто сам пытался не давить лишним присутствием, а дать мне пространство, в котором не выглядел бы окончательно хозяином положения. Умно. И именно потому опасно.

— Почему? — спросил он.

— Потому что, если я пойду туда только с вами, вы и там останетесь между мной и моей правдой.

Он долго молчал.

Потом:

— А если я не хочу, чтобы ты осталась с ней там одна?

— С правдой? Или с памятью?

Он чуть сжал связку ключей в руке.

— С тем, что ты можешь там найти.

Вот оно.

Не спорит.

Не обесценивает.

Не говорит, что я драматизирую.

Признает.

Да, в башне может быть нечто такое, после чего мы оба уже не сможем жить по прежним внутренним версиям.

Именно это меня и убедило.

Не доверять.

Идти.

Потому что если даже теперь Рэйвен боится того, что я найду, значит, идти нужно обязательно.

Мы поднялись в башню ближе к вечеру.

Не утром, не среди беготни слуг, не в гулком дне, когда дом еще держит лицо перед самим собой. Башня, как и всякая настоящая правда, требовала часа, когда камень остывает, свет становится серым, а в окнах уже видно не небо, а его уход.