Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 67 – Юлий Люцифер

Внизу, у последнего пролета, он все-таки остановился.

— Ты едва держишься, — сказал он.

Я не обернулась.

— Знаю.

— Тогда почему не даешь помочь?

Только тут я посмотрела на него.

Потому что вопрос был важнее, чем звучал.

Не про лестницу. Не про тело. Про все.

— Потому что слишком много лет помощь мне предлагали только в той форме, после которой я становилась слабее, тише и удобнее, — сказала я.

Он замолчал.

И этого было достаточно. Не потому, что раскаялся красиво. Потому, что услышал.

В спальню я вернулась почти на упрямстве. Ноги дрожали, в спине ныло так, будто камень замка вошел в кости, под сердцем жила чужая боль, поднятая башней и дневником, а в голове все еще стоял один-единственный факт, который оказался страшнее склянок, советов и переписки с Ротвеллом:

Мирен любила Рэйвена слишком долго.

Дольше, чем он стоил.

Именно это и стало трещиной, в которую все остальные смогли вбить свои клинья.

Письма.

Настои.

Перевод в северное крыло.

Лиора у стола.

Дом не смог бы так легко сделать из Мирен удобную умирающую жену, если бы в глубине она не продолжала ждать, что муж однажды проснется раньше, чем будет поздно.

Не проснулся.

И теперь я сидела в ее теле, держала в руках ее листы и чувствовала не только ярость к дому, но и почти животный страх перед другой вещью: чтобы моя собственная решимость не начала однажды путаться с ее старой любовью.

Нельзя.

Ни за что.

Нисса принесла горячую воду, сменила мне платье на мягкую домашнюю сорочку и только когда я опустилась на край кровати, решилась спросить:

— Вы что-то нашли в башне?

Я посмотрела на нее.

Она слишком долго была рядом, слишком много уже слышала и видела, чтобы отмалчиваться от нее по-прежнему. И все же говорить все тоже было нельзя. В этом доме любая лишняя правда, произнесенная не тому человеку и не в ту минуту, могла сработать как нож по собственному горлу.

— Да, — сказала я. — Нашла то, что объясняет слишком многое.

Она ждала.

Я продолжила:

— И поняла, почему им так долго удавалось держать Мирен в этой комнате.

Нисса побледнела.

— Почему?

Я встала, подошла к камину и бросила в огонь маленький обрывок бумаги — пустой, неважный, просто чтобы видеть, как пламя берет что-то, не имеющее цены. Потому что внутри меня сейчас было слишком много того, что гореть не должно.

— Потому что они били не только по телу, — сказала я. — Они били по месту, в котором человек еще надеется быть любимым.

Нисса молчала.

Наверное, не до конца понимала.

И хорошо.

Не все вещи стоит проговаривать вслух в доме, где у стен давно появились уши.

Вечером пришел Рэйвен.

Не поздно и не рано. В тот час, когда день уже не держится за свет, но ночь еще не стала полной. Он вошел без слуг, без еды, без бумаг, без привычных внешних поводов. Просто вошел и закрыл за собой дверь.

Это было новым.

И от этого я напряглась сильнее, чем от любой чашки.

Потому что настоящие признания почти никогда не приходят под видом дел. Они приходят вот так — в пустой час, когда больше нечем прикрыться.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Я сидела у окна в кресле, завернутая в темную шаль. Слабость после башни еще держала тело, но внутри уже встала та холодная ясность, которую нельзя было назвать ни спокойствием, ни болью. Скорее состоянием человека, который наконец увидел форму ловушки целиком и теперь не собирается восхищаться даже самыми искренними жестами, если они идут из тех же старых рук.