Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 75 – Юлий Люцифер

— А из-за чего? — спросила я.

Лиора сглотнула.

— Из-за вас.

Тишина.

Очень короткая.

Но достаточная, чтобы я увидела: да, именно до этого места она и шла. Не к Рэйвену, не к любви, не к красивому оправданию. Ко мне.

— Объясните, — сказала я.

Она шагнула ближе.

Чуть-чуть.

Ровно настолько, чтобы слова уже звучали не как реплика через комнату, а как признание.

— Леди Эвелин сказала, что дом не выдержит вас, если вы окончательно сорветесь, — проговорила она. — Что после смерти ребенка вы стали опасной. Нервной. Подозрительной. Что милорд разрывается между долгом и… — она осеклась.

— И чем?

— И вашей болезнью.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается уже не ярость. Чистое, почти хирургическое отвращение. Не потому, что она пришла с этими словами. Потому, что дом снова и снова прокручивал одну и ту же схему: женщину, которую ломают, называют опасной. Женщину, которая начинает видеть слишком много, называют подозрительной. Женщину, которая боится, называют нервной. И на этот готовый, липкий образ потом очень легко посадить любую мягкую замену.

— И вы поверили? — спросила я.

Она не отвела глаз.

За это я, пожалуй, впервые почти уважала ее. Не пряталась за ложью о полном неведении.

— Сначала — да, — ответила она.

— Почему?

— Потому что все вокруг говорили это одинаково. Эвелин. Лекарь. Варден. Слуги молчали так, будто уже привыкли. И милорд не спорил.

Вот.

Именно поэтому я не могла даже по-настоящему ненавидеть только Лиору. Ее привели не в пустоту. Ее привели в уже готовую версию меня — удобную для всех настолько, что поверить в нее было почти легче, чем усомниться.

— А потом? — спросила я.

Лиора горько усмехнулась.

Очень коротко.

— А потом я увидела ваши комнаты.

Я насторожилась.

— Какие?

— Прежние. В восточном крыле. Эвелин велела мне выбрать, что можно будет переставить в хозяйскую часть, если… — она снова осеклась.

— Если я не доживу, — закончила я.

Она кивнула.

Хорошо.

Вот и прямее.

— И что вы там увидели? — спросила я.

Лиора медленно выдохнула.

— Не безумную женщину. Живую.

Тишина после этих слов была почти оглушительной.

Потому что вот оно. Не любовь к Рэйвену. Не мечта занять мое место у его стола. Ее втянули сюда не через мужчину. Через меня. Через образ больной, опасной, почти исчезающей хозяйки, на фоне которой она должна была стать правильной заменой.

— Значит, вы все поняли и остались? — спросила я.

На этот раз она побледнела по-настоящему.

— Не сразу.

— Но остались.

— Да.

— Почему?

И вот здесь наконец прозвучала правда, ради которой она, вероятно, и пришла. Не крик. Не оправдание. Хуже.

Чистая, человеческая грязь без любви в основании.

— Потому что я вас ненавидела, — сказала Лиора.

Я не шелохнулась.

Она продолжила, и голос ее стал тише, но тверже:

— Не из-за него. Из-за вас.

Хорошо.

Вот теперь — наконец честно.

Потому что слишком часто женщины в таких историях удобнее всего объясняют себя мужчинами. Любовью. Страстью. Выбором. Но на самом деле движет ими совсем другое: ненависть к той, кому когда-то досталось то место, о котором они мечтали для себя как о подтверждении собственной значимости.

— За что? — спросила я.

Она усмехнулась без радости.

— За все. За дом. За имя. За то, что вы были здесь законной, а я — всегда только приглашенной. За то, что даже больной и почти мертвой вы все равно оставались хозяйкой, а я только женщиной, которую можно ввести, показать, поставить рядом, но не назвать вашей. За то, что вас жалели, а меня — использовали. За то, что даже когда Эвелин говорила, будто вы уже не справляетесь, весь дом все равно жил вокруг вас, а не вокруг меня.