Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 78 – Юлий Люцифер

Но оставался вопрос хуже.

В какой момент он понял, что ее действительно ломают?

И понял ли вообще до конца раньше, чем стало поздно?

Не для меня.

Для нее.

Ответ пришел быстрее, чем я ожидала.

Ночью.

Опять ночью.

В этом доме все важное почему-то происходило либо за запертыми дверями кабинетов, либо в те часы, когда свет уже не может делать вид, что все вокруг нормально.

Я не спала.

Сидела у камина, завернувшись в шаль, когда услышала шаги в коридоре. Не Нисса. Не слуги. Слишком тяжелые. Слишком ровные. Рэйвен не постучал сразу. Остановился за дверью. И вот по этой паузе я уже поняла: он пришел не как хозяин дома и не как мужчина, который просто хочет проверить, дали ли мне ужин и не принесли ли новую склянку.

Он пришел с тем, что долго носил в себе и теперь больше не мог удерживать.

— Войдите, — сказала я.

Он вошел один.

Без света. Без бумаг. Без оправданий на лице. И именно это было самым тревожным. Когда мужчина приходит без внешнего повода, значит, говорить будет о себе.

Он закрыл дверь за собой и несколько секунд стоял молча, как будто все еще выбирал — до конца ли идти этой ночью или развернуться, пока еще можно сохранить остаток привычной сдержанности.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Уже давно заметили, что сон в этом доме дают слишком избирательно?

Он кивнул.

Без тени усмешки.

Потом подошел ближе и положил на стол передо мной сложенный вчетверо лист.

Старый.

Почти стертый по краям.

Я не взяла сразу.

Потому что узнала почерк, даже не развернув.

Мирен.

— Что это? — спросила я.

— Последнее письмо, которое она пыталась отдать мне лично.

У меня внутри все похолодело.

Не от страха даже.

От той жуткой, беззвучной ясности, которая приходит, когда ты понимаешь: вот сейчас услышишь правду не о схеме дома, не о лекаре и не о бумагах. О самом больном. О том моменте, где все еще можно было успеть.

Я развернула лист.

Почерк был дрожащим. Слова — резкими, короткими, без прежней надежды, которой были полны листы из башни.

«Если ты и теперь скажешь, что я должна быть разумнее и не делать дом несчастным из-за своих подозрений, значит, мне больше некуда идти внутри этого брака. Я не боюсь смерти так, как боюсь того, что однажды ты окончательно решишь: без меня всем будет легче».

Я перечитала медленно.

Один раз.

Другой.

Потом подняла глаза.

Рэйвен стоял неподвижно.

И по тому, как он смотрел, я поняла главное еще до вопроса: да. Он получил это письмо. И не сделал того, что должен был.

— Когда? — спросила я тихо.

— За три недели до твоего перевода в северное крыло.

Тишина.

Потом у меня внутри что-то очень медленно и очень страшно встало на место.

За три недели.

Не в самом конце.

Не когда Мирен уже почти не вставала.

Не когда дом окончательно дожал ее до полубессознательного состояния.

Раньше.

Достаточно рано, чтобы еще можно было остановить хотя бы часть происходящего.

— И что вы сделали? — спросила я.

Он закрыл глаза на секунду.

На одну.

Но этого хватило.

Потому что если мужчина перед ответом закрывает глаза, значит, сам уже знает: никакая форма правды не сделает это менее отвратительным.

— Ничего, — сказал он.

Вот и все.

Не “не так много, как должен был”.

Не “слишком мало”.

Не “ошибся”.

Ничего.

Я смотрела на него и чувствовала не ярость даже. Пустоту. Потому что иногда чудовищность не в действии, а в его полном отсутствии там, где человек уже давно должен был либо встать рядом, либо честно признать, что не встанет никогда.