Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 45 – Елизавета Девитт

На мне было всё то же порванное пальто, которое местами зияло запёкшейся кровью. Мой личный знак: я вновь выжила. Хоть и не знала зачем.

И только когда я, дрожа, залезла во внутренний карман, мои пальцы нащупали то, что напомнило мне: не всё было потеряно.

У меня всё ещё было нечто, что каким-то чудом не попало в лапы бандитов. Хоть они и облапали всё моё тело в поисках незапятнанного, но потянуться к сердцу не посмели. А именно там я и сохранила своё маленькое сокровище.

Часы в моей поломанной руке так издевательски ярко блестели начищенным серебром, отблесками надежды показывая время, которое ещё зачем-то было мне отмерено. Как будто кто-то всё ещё верил, что я знала, что с ним делать.

А я не знала. Не знала, как начать сначала, если всё, что было позади, я сама же безжалостно сжигала, даже не оборачиваясь на собственные пепелища.

Щелчок крышки — единственный звук в пустоте. И я снова, в который раз, провела пальцами по выгравированной на лицевой стороне тонкой вязи дракона. Слишком символично и смешно мне было осознавать, что это была единственная вещь, которая у меня осталась после моего очередного катаклизма.

С ней я и пришла туда, куда ноги сами меня привели. Я просто хотела натянуто улыбнуться в лицо безмолвной статуи, стоявшей в храме с широко раскрытыми руками. Она встречала всех одинаково: палачей и жертв, верующих и сломанных, как будто не замечала разницы.

Храм великой Ариннити — фарс и лицемерие, возведённые в культ. А я стояла у её алтаря, грузно привалившись к позолоченному ограждению между мной и святыней, и так смачно, жирно плюнула прямо в её «сердце» — священный грааль с её заветами, освещённый ритуальным огнём.

И на нём так отвратительно стекала моя слюна, высказывающая всё, что я думала об их религии. Мой поступок был так же уродлив и по-человечески мерзок, как и всё, что я в этот момент чувствовала, пока стояла там в одиночестве посреди глубокой ночи и улыбалась разбитыми губами — просто назло.

— За такое тебя могут и повесить, знаешь ли.

Пришла ко мне из ниоткуда та, чьих нравоучений я никогда не просила. Поступь её была легка, а взмах длинных ресниц не вызывал ничего, кроме необоснованного восхищения.

Однако меня извечно тянуло блевать от её показной выверенности. Я повернулась к ней через плечо и лишь оскалилась шире — больше по-звериному, чем по-человечески.

Она, конечно же, ответила тем же. Глаза-льдинки вспыхнули, а голос, шёлк со спрятанным лезвием, резал элегантно тонко:

— Я, признаться, думала, ты всё-таки сдохнешь. Даже почти расстроилась, что тебя хватило ненадолго. Эти человеческие тела так хрупки, верно?

Пауза. И насмешливый наклон её хорошенькой головы.

— Ну и как? Понравилась тебе та любовь, о которой ты тогда так громко кричала?

Её слова ударили точно в швы, которые ещё не срослись. И, слыша эхо собственных криков в ушах, я внезапно замкнулась в себе. Где память, тварь, действительно так упрямо жалила меня, подбрасывая слишком противоречивые картины, твердящие мне о любви.

Но я лишь показательно равнодушно пожала плечами и кивнула согласно:

— Понравилось. До дрожи в коленках, — я усмехнулась и так едко прибавила: — Хотя… откуда тебе знать, каково это, а?

Я обязана была ужалить её в ответ, иначе бы сама отравилась этим ядом. Оттого я так широко скалилась во все зубы, которые не могли разорвать её эфемерную глотку прямо в этом храме, полы которого куда лучше смотрелись бы в алом тоне.