Книга Волшебная зима в Оккунари, страница 32 – Елизавета Берестова

Он взял её за руку и хотел повести к сцене, но внезапно остановился, наклонил голову и поднёс руку дамы снова к лицу:

— Стойте, стойте, — воскликнул он, — чуть было ваша необыкновенная красота не помутила мой разум, ещё немного и была бы совершена трагическая ошибка, — вытянутые к вискам карие глаза воззрились на ничего не понимающую женщину, — вы пили вино!

— Да, — удивлённо согласилась она, — как и, собственно, все остальные, что присутствуют в «Дубах» сегодня вечером.

Эта тирада была встречена одобрительным гулом и смешками.

— Увы, — горестно воскликнул артист, — ваша кровь испорчена вином, она не подходит для моей волшбы!

Он элегантным жестом усадил даму на место.

— Неужто в этом заведении не найдётся добровольца, чьих губ не коснулось вино? Тогда я погиб! – он театральным жестом заломил руки, упав на одно колено.

— Как это не найдётся, — послышался голос от двери, — я только что вошёл и не успел ещё пригубить ни одного глотка замечательных вин, что подаются в «Дюжине дубов».

Все оглянулись. Голос говорившего показался чародейке знакомым, хотя и нарочито изменённым. По проходу спокойно шествовал человек в долгополом сюртуке. Его волосы были в беспорядке, а на лице бросались в глаза длинные усы, какие в почёте в Делящей небо.

— Это всё тот же мужик, — донёсся до чародейки комментарий из-за соседнего столика, — вчера он переоделся бродячим монахом, позавчера – фермером. Сегодня вот, извольте видеть, парик и усы нацепил.

— А вы знаете, кто он? – проводил взглядом новое действующее лицо сотрапезник всезнайки.

— Подумаешь, секрет тысячелетия! – тот засмеялся, потом шёпотом произнёс, — это вышибала Робин. Я его кулачищи под любым маскарадом узнаю.

Рика усмехнулась, видимо, знакомство с кулаками Трепача, действительно, было близким.

Тем временем окрылённый артист хищно понюхал воздух возле шеи добровольца, констатировал полную трезвость последнего и затянул песню о магии, что меняет саму природу человека, о добровольных жертвах, кровных узах и прочей ерунде, не забывая при этом демонстрировать публике светящиеся голубые лепестки, чередой дней облетающие с розы.

Робин подставил руку под хрустальный кинжал, рука была довольно зверски вскрыта («Наклейка с краской, — пояснила Рика, я так разыграла сестру, — и под недоумённым взглядом коррехидора добавила, — мне тогда всего двенадцать было»). Кровь окропила розу, лепестки затанцевали, и полетели в неизвестном направлении. Друзья ринулись следом, выражая в песне надежду, что они найдут деву прежде, чем опадёт последний из бесконечной череды лепестков. И это им, вне сомнений, удалось. Только результат был несколько иной, чем ожидалось.

Дама сердца оказалась королевой вампиров. Она заела Робина и обратила артиста. В поной темноте по залу пролетели тысячи иллюзорных летучих мышей, причём они настолько натурально выглядели, что заставили вскрикнуть женщину слева от задевших причёску крыльев. На сцене посыпались искры, и артист заметно преобразился: его волосы теперь отливали снежной белизной, а глаза горели алыми искорками, как у дикого животного. Из-под приподнятой в хищной улыбке верхней губы выглядывали клыки.

Последовала песнь о тяжкой судьбе вампира, о непонимании, одиночестве, духовной тюрьме, в которой гордый дух нашего героя обречён маяться до скончания времён.