Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 130 – Екатерина Ферез

— Да, мама.

На следующий день состоялся парад баронов Кара. Процессия прошла через столицу и под оглушительный грохот барабанов и рев труб и завершила шествие у резиденции Гиринов, над которой снова подняли зеленые флаги с могучим дубом на гербе. Отаро Кар-Гирин раздавал подарки и принимал поздравления. До рассвета бароны пировали, без устали осушая кубки за здоровье королевы Ю.

Я был рад, что Мэлли вернулся. Он скрасил скучнейшую беседу с шестью посланниками из вольного города Лапана саркастическими комментариями, едва уловимыми гримасами и жестами, предназначенными только для меня одного. И все же я физически ощущал, как бездарно тают минуты моей жизни, пока слушаю просьбы и доводы лапанцев, совершенно бессмысленные, потому что моя мать уже решила отказать им.

Когда с делами было покончено, я рассказал Мэлли историю о Громе и лагарском клеще. Он назвал меня безответственным болваном, что было в сущности совершенно справедливо. Потом выпил вина за нас обоих и поведал о своих похождениях в Западных воротах. Там с ним произошла какая-то путанная любовная история, которая закончилась так же стремительно, как и началась. Я слушал его вполуха, размышляя, как мне объясниться с Гирином. Я понимал, что наверняка задел его чувства, но не знал, как мне следует вести себя теперь. Кто должен говорить с ним — принц Ре или конюх Ремуш Немо? И зачем я вообще ввязался в эту глупую нелепую игру?

Утром я отправился на конюшню, снова надев простые темные одежды. Стойло Грома пустовало. Как оказалось, люди Гиринов явились едва рассвело и забрали его. И вернули назад Луча. Белый жеребец был в превосходном состоянии, отмыт и расчесан, а грива и хвост заплетены на каранский манер и украшены желудями из малахита в серебряной оправе — в знак безграничной благодарности за милость багрянородного принца Ре.

Такого поворота я не ожидал, мне даже в голову не пришло, что Мазур станет увиливать от объяснения со мной. Я был уверен, что увижу его, как обычно, в куртке грума сидящим на ступенях малой конюшни. Значит ли это, что я обидел его куда сильнее, чем думал? Он сердится? Как вообще он посмел сердиться на меня?

— И что ты сделаешь? Пожалуешься матери, чтобы она заставила его любить тебя? — прошипел я сам себе под нос, — Проклятие!

Поразмыслив немного, я приказал отправить Мазуру Гирину в подарок одного из тех халлийских жеребцов, которые ему так понравились. Он вернул его в тот же день с посланием, где говорилось, что такой неопытный наездник, как он, не достоин столь совершенного коня и непременно погубит его. От злости я чуть не задохнулся. Впервые за долгое время почувствовал, как бьется в жилах тигр, как рвется наружу с каждым моим выдохом. Видя мое состояние, Мэлли приказал принести мяса с кровью и родниковой воды. Пока я ел, он играл на лютне и пел какие-то легкие немного непристойные песенки, которые услышал недавно в Западных воротах. У него был красивый голос и забавная манера изображать на лице эмоции, о которых он пел, с комичным преувеличением. В конце концов я успокоился и приказал отправить этому упрямцу Мазуру Гирину трактат математика Гасгаллета в переплете из кожи крокодила с нефритовыми пряжками, который этот прославленный ученый муж прислал мне в прошлом году. На следующее утро из резиденции Гиринов явился посланник с вышитым на груди гербом, белый как снег, едва живой от страха, чтобы вернуть фолиант и в точности передать слова своего господина: