Книга Три Ножа и Проклятый принц, страница 125 – Екатерина Ферез

Струган следил за ним, не отрывая красных воспаленных глаз. Он все еще не мог пошевелить ни руками, ни ногами, но сознание полностью вернулось к нему. На лбу, покрытом испариной, вздулась и билась толстая жила. Рем опустился рядом с ним на одно колено, надавил пальцем на рукоять торчащего из раны ножа и неприятно ухмыльнулся. Нашел рядом флягу с водой и дал каторжнику вдоволь напиться.

— Што? Што со мной? – прошепелявил Струган.

Распухший язык плохо слушался его, потому говорил он медленно, хотя сердце от страха колотилось, как бешеное.

— Отравлен, – ответил Рем, – Яд не смертельный. Паралич продлится еще некоторое время, потом постепенно пройдет.

— Палалишь?

— Пока что не сможешь двигаться, потом сможешь.

Струган скосил глаза на рукоятку ножа, торчавшую из его плеча и спросил:

— Ты это шделаль? Иваша тоше ты подрезал?

— О, нет! Это моя женщина. Ее зовут Юрилла Бом. Я спрошу тебя кое о чем. Если мне понравиться, что ты скажешь, я прощу, что ударил меня, – пообещал Рем и медленно вытянул клинок, торчащий из плеча каторжника. Тот даже не дернулся.

— А ты кто такой есть, штобы спрашивать? – огрызнулся Струган.

— Я тот, у кого нож в руке. Итак. Что случилось в Шулимах?

— Много чего, много всякого… Ты шам-то, там не бывал, уш наверное… Вот что скашу, я шам-то там по несчастью оказался, да. Беш всякой вины, по слушайному делу, по пьянке залетел, а так я шеловек правильный. К этим отброшам навроде Чахотки не отношусь.

— Мне плевать, – прервал его Рем, —Что случилось в Шулимах? Почему ты и другие каторжники оказались здесь?

Струган скосил глаза на лежащего в траве Иваша, как будто желая убедиться, что тот действительно мертв, и начал свой рассказ. Первое время он то и дело сбивался в сторону, стремясь сообщить все больше сведений о собственной персоне, о своей невиновности и порядочности, и о том привилегированном положении, что ему удалось занять в Шулимах, благодаря смекалке и силе характера. Но Рем дал понять, что слушать ложь не намерен, пригрозив отрезать Стругану нос, если тот еще хоть раз скажет попусту слово «я».

Во главе Шулимских копий вот уже лет двадцать стоял комендант Баг Молдан. Заключенные встречались с ним лишь однажды – в тот день, когда сходили с лодки на берег у каменоломни. Комендант – тучный, бледный, безразличный ко всему происходящему вокруг – молча, ставил витиеватый росчерк на бумагах, прибывших с новым каторжником, и в тот же миг забывал о нем навсегда. Власть его не шла дальше этого, потому что правил Шулимами не комендант, а настоящий Князь и его могущество не имело никаких границ.

Худшая доля ждала каторжника в морских копях, полузатопленных шахтах, где добывали бесценный розовый мрамор с золотыми прожилками. Умирали там быстро, само назначение туда на работу уже считалось смертным приговором. Лучшим же местом были мастерские, где полировали готовые плиты. Но везде ждал один конец – смерть от чахотки или от иной болезни, на ноже или от палки. Мертвецы находили покой на дне старого каньона, где когда-то, уже никто не помнил когда, добывали красный «маковый» мрамор, выработанный полностью до самой последней крошки.

Побеги из Шулим всегда заканчивались одинаково – жестокой публичной казнью в назидание остальным. И все же находились те, кто пускался в бега, потеряв голову от тягот каторжной жизни или веря в свою незаурядную судьбу. Для каждого беглеца Князь изобретал особую пытку, не повторившись ни разу. Обставлял все так пышно и торжественно, будто это представление, какие бывают в честь больших праздников. Факелы, музыка, разноцветный дым и обязательные рукоплескания зрителей после каждого нового изуверского трюка. После этих кровавых спектаклей над Шулимами еще несколько дней висело такое густое безмолвное отчаяние, что даже птицы избегали неба над карьерами.