Книга Три Ножа и Проклятый принц, страница 79 – Екатерина Ферез

— Ну… – Юри замялась, – Наверное. И куда эта бабка делась? В болоте что ли ночует?

— Не думаю, что она придет. Она из дав, ты заметила?

— Да, видела рисунки на руке у нее, как будто змеиная чешуя… И зачем они рисуют на себе? Ведь так им не спрятаться.

— Мой наставник говорил, что давы самые несчастные из живущих. Они действительно сами рисуют на коже при помощи тонкого бронзового шипа и сажи, смешанной с маслом. Верят в то, что так управляют своей судьбой.

— Не очень-то здорово у них получается, – сказала Юри, вспомнив висельников на площади в Нежборе.

— Пожалуй, что да, – ответил Рем и улегся на спину.

Юри тоже легла. Обычно она засыпала сразу, стоило только голове опуститься на подушку.

Но теперь темнота в неуютной сырой избушке, незнакомые звуки и запахи болота, и главное, присутствие такого странного, чужого человека рядом, не давали с привычной легкостью скользнуть в сон.

Она повернулась на бок и поглядела на принца. Глаза его были закрыты, он дышал ровно и, кажется, уснул. Клановый платок темной полосой перечеркивал лоб, волосы спутались, ветхая пожелтевшая рубашка треснула в плече, болотная грязь застыла на штанах и сброшенных под лавку щегольских сапогах. Юри подумала, что в таком виде его, того и гляди, жрецы не признают и дадут от ворот поворот, приняв за обыкновенного паршивого бродягу. И тут ее осенило, что на щеках у него нет ни намека на щетину – кожа чистая и гладкая, будто отполированная, как в первый день их встречи.

— Вот чудик, – пробормотала себе под нос и перевернулась на живот, в надежде, что так легче уснет. Но тревоги не отпускали. Толкались в голове беспокойные мысли о матушке, о том узнают ли друг друга после стольких лет разлуки. Юри помнила веселое лицо матери, шелковые кудри и теплые мягкие руки. Помнила, как обезобразила ее болезнь. Как вылезли клочьями волосы, истончилась и потрескалась кожа, как выцвели и пожелтели зеленые прежде глаза. Как изменился голос, став в одночасье сиплым и глухим. Дурные тяжелые воспоминания накатывали одно за другим, пока от горечи не заныло где-то внутри, у сердца. Юри будто вновь вбежала в опустевшую так внезапно родительскую спальню. Смятая постель все еще хранила тепло. Синее платье с пятью серебряными пуговками весело на спинке стула. Нетронутый завтрак черствел на столе у раскрытого настежь окна. В комнате было холодно и пусто. Матушка исчезла. Видевшие моровое поветрие прежде, рассказывали, что так всегда случалось с теми, кто выжил после болезни. Однажды они вдруг поднимались на ноги и отправлялись в Храм через болота, через леса и поля – напрямик, не разбирая дороги. Когда их пытались остановить, сопротивлялись изо всех сил, неистово и молча, не издавая ни единого звука кроме сиплого шипения.

В то злосчастное утро матушка попросила кружку теплой воды, и Юри помчалась на кухню выполнять поручение. Поставила на огонь чайник и засмотрелась в окно на то, как маленький рыжий котенок донимал старого пса, который бросался вперед передними лапами и так туго натягивал цепь, что хрипел от удушья. Котенок же хоть и дрожал от страха, но не отступал и скакал перед псом, растопырив тощий хвостик, словно понимал, что тот на самом деле никогда не сможет причинить ему никакого вреда. Тем временем вода выкипела, и пришлось ставить чайник заново. Когда Юри вернулась в спальню с кружкой кипятка, там никого не оказалось.