Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 31 – Лариса Петровичева

Мы снова смотрели друг на друга, и я видела, как в докторе Дормере сражается борец, готовый на все ради спасения, и холодный разум, который видел только неизбежный и неумолимый финал.

— Процедура требует второго оператора, – наконец произнес доктор Дормер едва слышно. – Того, кто увидит Тень и направит импульс. И еще нужен катализатор, чистый и сильный позитивный заряд. У меня такого нет. Я живу на волевом усилии и кофеине.

— Катализатор будет, – сказала я твердо, хотя внутри все дрожало от ужаса. – А оператором  буду я.

Доктор Дормер горько усмехнулсяю

— Вы? Лина, один неверный шаг, и вы убьете меня на месте.

— А если ничего не делать, вы умрете медленно и мучительно! – выдохнула я. – И я буду знать, что могла попытаться и не попыталась. Я не переживу этого. Пожалуйста, доктор Дормер, доверьтесь мне, как я доверилась вам.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул

— Хорошо, мы попробуем. Но сначала Флоренс. Вы должны увидеть, как это делается. И мне нужно подготовиться. Оперируем меня завтра, если я доживу.

В его последних словах была уже не самоирония, а простая констатация факта.

Операция с Флоренс прошла как в тумане. Я направляла доктора Дормера, а он, стиснув зубы и превозмогая дрожь в руках и волны тошноты, проводил тончайшие манипуляции по освобождению ее голосовых связок от сгустка окаменевшего страха.

Дормер работал, как всегда, безупречно, но я видела, что каждая минута давалась ему ценой невероятных усилий. К концу процедуры он был насквозь мокрый от пота и едва держался на ногах.

Девочка, освобожденная, тихо заплакала и произнесла свое первое за неделю слово: “Мама”. Ее мать рыдала от счастья. А доктор Дормер, отвернувшись, оперся о стену, и его плечи судорожно вздрагивали – не от рыданий, а от полного истощения.

Я подошла к нему, положила руку на локоть. Доктор Дормер вздрогнул, но не отстранился.

— Завтра, – уверенно сказала я, хотя до конца не верила в успех. – Завтра в семь. Мы справимся, доктор Дормер, даю вам слово.

Он только кивнул, не в силах говорить.

Ночь я провела без сна, размышляя о чистом и сильном позитивном заряде. У меня было одно воспоминание, но отдать его значило потерять последний оплот безмятежного счастья. Ту самую нишу в душе, куда я пряталась от всех невзгод.

В некотором смысле расстаться с самой собой – беспечной целомудренной девушкой и шагнуть в другой мир, где я была другой.

И я смотрела в окно и думала о серо-зеленых глазах доктора Дормера, о том, как он назвал меня по имени в операционной и как, такой холодный и неприступный, доверил мне свою жизнь.

Тогда и нашлось то самое воспоминание – не детское, но светлое и чистое, совсем недавнее – тот момент в коридоре, после операции со Странником, когда доктор Дормер сказал, что я справилась, и в его взгляде было не просто одобрение наставника, а  уважение, признание меня как равной и что-то теплое, человеческое, что пробилось сквозь его броню.

В тот миг я почувствовала не гордость, а что-то иное. Что-то трепетное и новое, от чего сердце забилось чаще.

Вот этот миг взаимопонимания, этой хрупкой  зарождающейся связи между двумя одинокими людьми в мире боли и будет моим катализатором. Живым, острым и незамутненным.

Я записала все детали на листок бумаги, вложила в него всю силу этого переживания, как меня учили. Это был не просто образ, а сконцентрированная эссенция благодарности, уважения и того не названного вслух чувства, которое по-прежнему грело меня изнутри.