Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 60 – Лариса Петровичева

— Марта!

И за ним жила целая вселенная боли: образ женщины, которая ушла много лет назад, забрав не только себя, но и свет из жизни. И обида не на нее саму, а на ту пустоту, что она оставила, на собственную неспособность ее удержать и годы молчаливого одиночества.

Волна этой признанной, наконец, боли – горькой, старой, как мир – прокатилась через поле пациента и ударила в меня. Я вздрогнула.

— Есть волна! – выдохнула я.

Кайл ввел первую порцию цемента в полость и произошло чудо. Мертвенно-белая паста, соприкоснувшись с костью, через которую только что прошла волна признания, изменилась. Она не изменила цвет, но ее свечение на тонком плане сделалось другим. Из нейтрального белого оно стало теплым, почти золотистым, пронизанным прожилками того самого выплаканного, хоть и во сне, горя.

Это был не яд, а чистая святая правда А для паразита, который жил ложью и подавленной злобой, правда была смертельна.

Мы заполняли одну полость за другой. Каждый раз я улавливала новые, более мелкие вспышки признания – обида на сына, который уехал в колонии, на хозяина, который украл когда-то идею, на собственные слабые руки, которые не смогли ничего построить. И каждый раз цемент менял свою внутреннюю суть, становясь неприступной крепостью для Проржавца.

Когда последняя полость была заполнена, Кайл отложил инструменты. Его лицо было покрыто мелкими каплями пота, руки в перчатках дрожали от напряжения. Операция длилась почти шесть часов.

Мы стояли и смотрели на мистера Торна. Его дыхание стало тише. Тот противный сухой хруст исчез. На снимке, сделанном тут же, оранжевое свечение отсутствовало. Черные полости были заполнены ровным плотным белым материалом. Кости выглядели ранеными, но чистыми. И, что важнее, цельными.

— Все, – негромко произнес Кайл, снимая перчатки. – Теперь все зависит от него самого. От того, сможет ли он жить с этой правдой, которую наконец признал. Не даст ли ей снова превратиться в тихую разъедающую обиду.

Мы вышли из операционной в пустой прохладный коридор. Было уже далеко за полдень. Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и эмоционального опустошения. Быть свидетелем такой глубокой личной боли другого человека, направлять ее, как инструмент – как же это выматывало душу.

Кайл стоял рядом, смотрел в пол, и его лицо в профиль было резким и уставшим.

— Вы справились блестяще, – сказал он наконец, не глядя на меня. – Особенно с улавливанием моментов признания. Это очень тонкая работа.

— Спасибо, – прошептала я. – Он назвал имя женщины. Кажется, это было самое тяжелое.

Кайл кивнул.

— Чаще всего так и бывает. Самые старые обиды оказываются самыми ядовитыми.

Он вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах, помимо усталости, читалось что-то вроде уважения и тревоги.

— Вы сегодня были на высоте. Но я вижу, как это вас истощает. Завтра даю вам полный выходной. Никаких пациентов, никаких занятий. Только отдых.

Я хотела возразить, что могу работать, но слова застряли в горле. Доктор Дормер был прав. Я была на пределе.

— Хорошо, – согласилась я.

Мы пошли по коридору в сторону его кабинета, чтобы составить послеоперационные записи. Тишина между нами была уже не напряженной, а скорее умиротворяющей, общей усталостью после тяжелой, но выполненной работы.