Книга Изгой, страница 121 – Алиса Бодлер

Доктор Боулз:В каком смысле, видишь?

Джереми:Все, что окружает меня, довольно расплывчато. Воздух – непрозрачен, объем – потерян… А все видимое производит впечатление фотографичности и находится в темноте. Я будто существую во мраке, звуки доходят до меня издалека, однако я вижу.

Доктор Боулз:Значит, всплывающие перед тобой – назовем их «картинки» – имеют и звук?

Джереми:Абсолютно так.

Доктор Боулз:(после короткой паузы) Что ж. Но ты понимаешь, что видимое тобой далеко от происходящей действительности, верно?

Джереми:(снова усмехается) Это спорно.

Доктор Боулз:Объясни, пожалуйста.

Джереми:Действительность раздражает. Она как бы не имеет значения, по крайней мере, теперь. С тех пор как я отказался от внешнего мира, я способен осмысливать значительно глубже.

Доктор Боулз:Значит, Герман, при всей трагичности его судьбы, тебе не докучает?

Джереми:Нет, что вы. До того как я начал вспоминать, во мне отсутствовала радость бытия как таковая. А теперь я вступаю в свое нормальное историческое существование. Углубление в самобытие формирует меня настоящего.

Доктор Боулз:(после короткой паузы) Ты сказал, что «начал вспоминать». И как многое из так называемой «прошлой жизни» тебе уже доступно?

Джереми:Сравнительно немного, но оно – ключевое. Доктор Боулз:(перелистывает страницы) Расскажешь мне?

Джереми:Что вы хотите услышать?

Доктор Боулз:Ты наверняка осознаешь, почему Герман сделал это с собой?

Джереми:Безусловно. Его любимый племянник пропал. Его звали Реймонд.

Доктор Боулз:Что значит пропал?

Джереми:Я не знаю. Его искали очень долго, но так и не нашли. Но я думаю, это не вся причина. Было что-то еще, но оно пока не пришло ко мне.

Доктор Боулз:Ты говоришь без страха о довольно жутких вещах. Тебя не пугает сама суть прерванной жизни? Джереми:(с усмешкой) Не теперь. Ведь я снова здесь, а значит – могу все исправить.»

Вопреки моему страху, первая кассета не содержала в себе ни капли новой для меня информации. Но впереди было еще целых пять штук, и я понимал, что такая уверенность Джереми при знакомстве с врачом кончится для него плачевно.

Мой личный опыт показывал: перед тем как выдавать ту или иную информацию специалисту, ее было необходимо разделить на две важные категории – «Можно говорить» и «Лучше оставить при себе». И пусть любые существующие инструкции настаивают на откровенности во благо правильного подбора лечения, я был убежден – психотерапия не была так стерильна, как нам бы этого хотелось.

Как и в любой другой сфере, в ней существовала система базовых ярлыков, медицинские ошибки и человеческий фактор. Под последний пункт попадали наши деловые взаимоотношения с доктором Константином. Впрочем, копаться в их разрушительной природе мне сейчас не хотелось.

Если Оуэн отдал мне всю стопку этих записей – он хотел, чтобы я прослушал каждую. Там точно скрывалось то, что он не смог мне рассказать.

Я вытащил из коробочки кассету, пронумерованную цифрой два, и поменял ее местами с первой.

«Девятое октября тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: определяется. Срок пребывания в диспансере: две недели».