Книга Диагноз на двоих, страница 2 – Марисса Эллер

— Тихо. Шоу началось.

Итан замолкает, потому что знает, что это ради его же блага.

— А что такого ужасного в этих корзинах? – в конце концов спрашивает он, потому что говорить о программе ближе всего к молчанию, на которое он способен в долгосрочной перспективе.

Я смеюсь.

— В этой самое ужасное – ливермаш^[2]. Его предложил фанат из Северной Каролины.

— Фу, гадость. – Итан в ужасе кривит лицо.

Вообще-то я не считаю блюда региональных кухонь отвратительными, но так как ливермаш – часть моей региональной кухни, могу подтвердить: он отвратительный. Меня тошнит от одной мысли о нем (или, может, опять от таблеток). Беднягам приходится класть в свои десерты печень и бог знает что еще. Вот почему мне смешно, что участница решила приготовить мороженое. Я все еще расстроена. Я болела за нее.

Программа вновь прерывается на рекламу, и я поворачиваюсь к Итану.

— Так что там с тренерами? – Я не люблю разговаривать с людьми, но мои брат с сестрой от природы общительные, и мне нравится слушать об их личных видах хаоса.

— Один из них твой ровесник. Он, типа, реально хороший бейсболист или вроде того. Очень крутой.

— Почему мой ровесник работает тренером?

— Не знаю, он не говорил, я не спрашивал. Но он сказал, что ему нравятся мои новые шиповки и футболка с «Брэйвз»^[3], а еще учил нас скользить…^[4]

— Учил вас скользить? Так вот откуда у тебя грязь на лице?

Итан кивает.

— А мама что про это сказала?

Мама – второй островок спокойствия в нашем суматошном доме.

— Ничего. Другой тренер разговаривал с родителями, пока мы были на поле. Когда она спросила, откуда грязь, я сказал, что упал.

— На лицо?

Он пожимает плечами. То, что он мог упасть на лицо, совсем неудивительно.

— Кажется, этот парень ничему хорошему не научит.

— Он еще и плохие слова говорил.

Я закатываю глаза и собираюсь спросить, какие именно, но реклама заканчивается. Судьи говорят Мороженщице, что у ее десерта металлический привкус, потому что она уронила ложку в аппарат, и, если уж на то пошло, основа для мороженого тоже не удалась. (Я это сразу поняла – она же добавила в мороженое ливермаш.) Ее дисквалифицируют.

— Так ты пришел рассказать мне про бейсбол? – спрашиваю я, потягиваясь и разминая одеревеневшие суставы. Я пытаюсь встать, но левое бедро и колено решают, что у них выходной от работы бедром и коленом, поэтому я усаживаюсь назад.

— Нет. Я собирался попросить тебя сделать лимонную курицу на ужин.

Лимон пахнет намного лучше, чем мой брат сейчас. Наверное, я смогла бы заняться готовкой при моем уровне тошноты.

— Ладно, но ты моешь посуду.

— Договорились.

Кэролайн: Можешь угомониться пжл? Я тут своих мыслей не слышу.

Айви: Отвянь.

Кэролайн: А что ты делаешь?

Айви: Бабушкин соус маринара.

Кэролайн: Забудь. Продолжай.

Я на кухне, как и всегда. Остальные домочадцы шатаются где-то рядом. Кто-нибудь скоро заглянет спросить, что я готовлю на ужин. Скорее всего, мама. Думаю, это она сейчас смотрит телевизор в гостиной: идут новости, и я слышу что-то про пробку на трассе I–85. В Шарлотте всегда пробка на I–85.

На секунду я перестаю нарезать лук; из-за тумана перед глазами кусочки выходят неровными. Я тру глаза рукавом своей изношенной черной футболки. Сегодня я чувствую себя лучше: меньше тошнит, суставам легче, а настроение хорошее, даже несмотря на слезы от лука.