Книга Ты ушла, зная, страница 24 – Лия Моррейн

Он не запомнил, сколько времени прошло. Только то, что потом снова были крики. И удары. И слова, которые не предназначались ему – но всё равно остались с ним навсегда. Младшая сестра – Тина – села перед отцом на колени. Плакала. Умоляла его остановиться. Он оттолкнул её – и продолжил. Это длилось несколько часов. Адам всё это время сидел неподвижно. Его тело не слушалось – ни руки, ни ноги. Он не мог встать, не мог закричать, не мог закрыть уши. Слёзы текли сами по себе, без его участия, будто тело реагировало отдельно от него. Он был словно в коме: полностью лишён возможности действовать и при этом до предела включён в происходящее. Он ничего не мог сделать, но слышал и запомнил всё. Каждый крик. Каждый удар. Каждое слово. Когда всё закончилось и дом снова затих, это не принесло облегчения. Тишина оказалась обманчивой. Она не означала конца. Последствия пришли не сразу, но оказались непоправимыми. Всё началось с того, что он стал слышать крики. Даже когда их не было. Особенно ночью, перед сном. Стоило закрыть глаза – и пространство наполнялось звуками, которых больше не существовало, но которые были для него реальнее любой тишины. С того момента многое изменилось. Просто не сразу стало понятно – что именно.

Глава 12

Адам никогда до конца не понимал, что происходит с отцом. На людях тот умел быть почти идеальным – уверенным, внимательным, сдержанным. Он улыбался, шутил, умел расположить к себе, производил впечатление человека, который всё контролирует. С ним здоровались первыми, его слушали. В такие моменты Адаму даже казалось, что, возможно, он всё преувеличивает. Что дома ему просто «показалось». Но стоило закрыться двери, как в отце будто что-то менялось. Не резко, не сразу – просто голос становился тяжелее, движения – резче, взгляд – каким-то цепким и холодным. Иногда это проявлялось в мелочах: слишком громко поставленная чашка, слишком долгий взгляд, пауза, от которой внутри начинало сжиматься. А иногда вспышка возникала внезапно, из ничего – из не той интонации, из случайного слова, из усталости. Однажды Адам увидел, как отец держит нож у живота матери. Она тогда была беременна младшим братом. Он до сих пор помнил блеск лезвия под светом кухни и то, как отец говорил почти спокойно, без крика, без суеты – и от этого становилось только страшнее.

— Если бы не ребёнок, я бы тебя убил.

Эти слова прозвучали при детях. И в тот момент Адам не закричал, не бросился вперёд – он просто замер. Он смотрел на нож и чувствовал, как холод медленно расползается по рукам. В голове не было мыслей, только одна просьба, без слов: пожалуйста, не надо. Любая ошибка – его, сестры или брата – почти всегда превращалась в обвинение матери. «Не так воспитала». «Не уследила». «Слабая». И доставалось в итоге ей. Поэтому ошибаться было нельзя. Нельзя было отвечать резко. Нельзя спорить. Нельзя быть громким.

Иногда Адам думал, что с отцом что-то не так. Не просто характер, не просто усталость. Что внутри него есть что-то, что он сам не контролирует. Мама осторожно несколько раз говорила о врачах – про нервы, про перегрузку на работе, про то, что, возможно, ему нужна помощь. Отец только отмахивался и усмехался.

— Я не псих.

Разговор о врачах, как всегда, заканчивался ничем. Ссоры в их доме никогда не были редкостью. Всё детство, которое он помнил, проходило на фоне криков – отца с собственным братом, отца с матерью Адама, с кем угодно. Это было частью быта, как скрип половиц или хлопок дверей.