Книга Ты ушла, зная, страница 88 – Лия Моррейн

Адам молчал.

— Скажи честно, – продолжил Крейн мягче, – если бы завтра она вернулась, но осталась бы такой же нестабильной, с этими «да – нет», с этой непредсказуемостью… ты был бы счастлив?

Вопрос повис тяжело. Адам не ответил сразу.

— Нет, – наконец произнёс он тихо.

— Но я всё равно хочу её вернуть.

Крейн кивнул.

— Конечно. Потому что ты хочешь вернуть не реальность, а надежду, что в этот раз всё будет иначе. Это и есть точка, где любовь заканчивается и начинается борьба с болью.

Адам провёл рукой по лицу.

— И что мне делать с тем, что я её люблю?

Крейн ответил спокойно:

— Любить – можно. Бороться за того, кто не выбирает тебя – разрушительно. Любовь – это не доказательство ценности. Это опыт. Он был. Он повлиял на тебя. Но он не определяет всю твою жизнь.

Адам смотрел в окно, и впервые в его взгляде было не отчаяние, а растерянность.

— Я боюсь, что больше так не смогу, – сказал он.

— Сможешь, – тихо ответил Крейн. – Когда перестанешь считать, что без неё ты неполный.

Крейн некоторое время смотрел на него внимательно, затем спокойно закрыл блокнот и поднялся.

— Давай сделаем небольшую паузу, – сказал он ровным голосом. – Мне нужно выйти на пару минут. А когда я вернусь, ты подробно расскажешь, что было дальше. Что произошло, когда ты приехал к её дому.

Доктор произнёс это без нажима, но последняя фраза почему-то прозвучала отчётливее остальных.

Адам кивнул.

— Хорошо.

Дверь мягко закрылась. В кабинете стало тихо – слишком тихо. Не привычной терапевтической тишиной, а какой-то плотной, неподвижной, будто воздух застыл. Адам откинулся в кресле и попытался восстановить события. Он ехал к её дому. В памяти всплывали обрывки: как вышел из дома, сел в машину, повернул ключ в замке зажигания. Помнилась злость – густая, горячая, почти ослепляющая. Дождь размазывался по лобовому стеклу, фонари расплывались жёлтыми пятнами. Парень поднялся и подошёл к окну. Город за стеклом выглядел обычным: машины двигались, люди шли по тротуару, светофор спокойно менял цвета. Но всё это казалось далёким, будто происходящее отделяло толстое стекло. Ни один звук не проникал внутрь. Адам попытался вспомнить дальше. Она жила в доме. Там были ворота, небольшой двор и дорожка к входной двери. Она жила в доме. Ворота, небольшой двор, дорожка к входной двери. Адам попытался представить это – остановку у ворот, свет фар на стене дома, звук закрывающейся двери машины, но ничего не появилось. Парень нахмурился. Память обрывалась резко, будто из неё вырезали целый фрагмент. Адам резко обернулся к двери.

— Доктор? – позвал он.

Ответа не было. Он вышел в коридор. Пространство впереди выглядело знакомым и одновременно чужим. Слишком светлый, слишком ровный коридор – без табличек, без картин, без следов чьего-то присутствия. Парень сделал несколько шагов вперёд, ожидая услышать эхо собственных шагов, но звук будто растворялся в воздухе.

— Доктор Крейн?

Голос прозвучал глухо и сразу исчез. Он пошёл дальше, ускоряя шаг, потому что точно помнил: здесь должен быть поворот, затем окно, затем стойка администратора. Но коридор оставался прямым и одинаковым. Ни дверей, ни людей, ни конца.

Адам остановился и обернулся. Двери кабинета не было. Позади тянулось такое же белое пространство. В груди появилось тяжёлое давление – не паника, а холодное понимание.