Книга Не смей меня желать, страница 79 – Анна Одувалова

Я падаю на кровать и прикрываю глаза. Меня душат слезы. Умопомрачительно, порочно, грязно и вместе с тем сладко.

Он наклоняется и на ухо говорит:

— Вот так было с Диной. Не сравнивай разовый секс и занятия любовью. Очень большая разница.

Сказав это, он отступает, а я даже голову не могу повернуть. Просто лежу и тихо рыдаю в подушку. Но Марку не нужны слова, он уходит, закрыв за собой дверь. Нет смысла уточнять, я знаю, что он уходит навсегда, разбив мое сердце и вывернув наизнанку душу.

«И отымев напоследок», – довершает противный внутренний голос.

И что самое мерзкое, и этот секс мне понравился, и его я бы повторила еще раз. И даже после этого я завидую Дине и ненавижу ее и его. Одно хорошо: теперь я точно знаю: он не целовал ее в губы и не смотрел ей в лицо.

Я реву почти всю ночь, а с утра долго пытаюсь хоть как-то скрыть следы. Через час выезжать, давать показания, а я выгляжу и чувствую себя так, словно бухала всю ночь. Счастье, что мой запас косметики практически бесконечен. Все эти хайлайтеры, тональники, консиллеры способны скрыть следы страданий и бессонных ночей. Ну кроме красных глаз, конечно. Но вниз я спускаюсь вполне похожая на человека. Правда, в душе все переворачивается.

В холле меня уже ждет злой как сто чертей отец. Он-то и цедит сквозь зубы, что Марк больше не работает.

Я пожимаю плечами.

— Я же говорила сразу – это хреновая идея.

— Пошли, – бросает он, видимо, не собираясь продолжать разговор. Но смотрит на меня с подозрением. Пыхтит, а потом спрашивает, точнее, говорит с утверждением: – Ты ревела.

— Папа, – объясняю как можно более доходчиво, – у меня подруга умерла. Вторая за десять дней. Конечно, я ревела.

Кажется, этот ответ его удовлетворяет, и мы идем к выходу. К черному «Лендкрузеру», который удивительно шел Марку, но сейчас за рулем Андрей.

Я залезаю на заднее сиденье и смотрю в окно. Папа злится, и мне сложно понять – на кого. У меня так и не хватает духу спросить его, как Марк объяснил свой уход. Наверное, потому, что я боюсь, что он сказал правду. Это вполне в его духе.

Но я не хочу ни о чем думать. Нацепляю на нос солнечные очки и пытаюсь игнорировать текущие по щекам слезы.

Марк

Заезжаю в ближайший супермаркет и без изысков покупаю водки. К маме не еду, а отправляюсь в свою квартиру. Новую, безликую, но уже порядком загаженную квартирантами. После них уже убрали, но ремонт еще не сделали.

Квартира – это единственное, что досталось от государства. Я тут не жил. Полгода, пока лежал в больнице и пытался восстановиться, мать сдавала, а когда выписался, почти сразу переехал к Самбурскому. Это чужое, нелюбимое жилье с видом в никуда. Квартира годится только для того, чтобы тут спать и бухать. Но больше сейчас я ни на что не способен. Слишком ненавижу себя за все.

За то, что дважды подвел Самбурского – когда не сдержал обещание и когда уехал, отказавшись и от денег, и от положенной двухнедельной отработки.

На Дину – за то, как поступил вчера с Никой. До сих пор во рту горечь. Я ведь никогда не был скотом. Откуда же вчера появилось желание сделать ей больно, с одной стороны, и заставить запомнить – с другой? Нужно ли, чтобы она помнила обо мне именно это?

Мысли отравляют и без того паршивое существование, и единственное, о чем я думаю, – после водки должно стать лучше. Потому что если не получится, то вообще непонятно, что делать.