Книга Не смей меня желать, страница 89 – Анна Одувалова

Самбурский, кажется, даже немного бледнеет.

— Вы думали, это такая тайна, а я полный дебил и не догадаюсь? Так что мы с вами в очень похожей ситуации. Только вот я не приближусь больше к Нике. Я действительно исчезну и не буду с ней встречаться, потому что так правильно. Потому что не могу дать ей ничего. Ей будет лучше. А вот вы сделаете так же?

— А я могу дать, – отвечает Самбурский. – И, ко всему прочему, хочу.

— Деньги? – хмыкаю я.

— И их тоже. Но они не главное.

— А почему же вы против меня, раз деньги не главное?

— Потому, что Ника слишком много из-за тебя плачет. Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать плакала из-за меня?

Вопрос риторический. Не видел. Она, наоборот, будто светится изнутри.

Самбурскому ответ не нужен, он разворачивается и направляется к выходу.

К чертям все. Я в любом случае все решил. Безусловно, деньги не главное, если про них не нужно думать нон-стопом каждый день. Вряд ли Ника хочет именно этого.

— Валерий Иванович, – тихо зову я, когда Самбурский практически закрывает дверь.

— Ну что?

— Ремонт.

— Что ремонт?

— Я не успел доделать матери ремонт и теперь не знаю, когда закончу. Пошлите, что ли, Андрея с Колей, все равно ни на что другое не годятся. А так, может, хоть обои не крест-накрест наклеят и мебель на место поставят.

— Уже.

— Что уже?

— Уже с ремонтом все решил.

— Спасибо.

— Да не благодари, не для тебя ж. Она и сама способна сказать спасибо.

Через два дня Самбурский звонит и предлагает работу в его фирме. Это выглядит, как попытка наладить отношения. Типа если моя дочь к тебе все же вернется, то пусть ей хотя бы будет что жрать. Хороший оклад, несложные обязанности. Ответственность большая, но она скорее моральная.

Я отказываюсь. Хочу просто поставить точку. Я не буду искать Нику. Как и она меня, когда вернется из своей Франции и как следует обдумает случившееся. Зависеть от кого-то сложно, и я не хочу вступать на этот скользкий путь.

Самбурский матерится, а на следующий день прямо перед выпиской в больницу заглядывает Андрей, который просто передает визитку. Сначала я хочу ее выкинуть, но потом, подумав, все же сую в карман. Пусть и понимая, что не буду ее использовать.

Ника

Я прилетаю из Парижа ночью, врываюсь домой и, едва переодевшись, мчусь в больницу. У приемного покоя я уже в восемь утра, даже чуть раньше. Знаю, что в такое время в палату не пускают, часы посещения начинаются позже. Но готова заплатить сколько угодно, лишь бы увидеть его.

Я не знаю, как у отца это получилось. Как он убедил меня в том, что я могу – даже более того, должна! – уехать, чтобы восстановиться. Я опомниться не успела, как оказалась в салоне самолета, еще не в силах переварить случившееся, и летела в спа-отель, где мне должны были помочь прийти в себя.

Почему ни отец, ни эти врачи не понимали: чтобы прийти в себя, мне нужно одно – Марк. Знать, что с ним все хорошо. Знать, что он жив и все еще хочет меня. Я написала ему тысячу эсэмэс, пыталась дозвониться, но так и не смогла.

— Ну, милая, – говорит папа по телефону. – В реанимации ты лежишь голый под простынкой, чтобы в случае чего было удобнее ехать в морг. Там не до телефонов и соцсетей. Переведут в обычную палату, и все будет хорошо.

Я ему верила, верила даже по дороге в больницу. Поэтому, когда в приемном покое перепроверяют списки больных несколько раз и говорят: «А он еще вчера выписался», пол уходит у меня из-под ног.