Книга Твое любимое чудовище, страница 2 – Кира Сорока

Ворота открываются сами, похоже, кто-то видит меня через камеру. Конечно, и камеры, и охрана — всё как положено у людей с такими домами.

Тётя Нинель ждёт на крыльце. Я не видела её лет семь, может, и больше. Она изменилась: дорогое платье, укладка, осанка. Но глаза те же — мамины. Только взгляд холоднее. Намного холоднее.

— Здравствуй, Ульяна.

Она не обнимает меня, просто кивает и отступает в сторону, пропуская в дом.

— Как добралась?

— Здравствуйте. Нормально, — отвечаю я, хотя дорога была ужасной.

Пять часов в душном автобусе до города, потом такси до пригорода Ривьера-сити. Мама не поехала провожать — у неё нашлись дела поважнее. У неё всегда находятся дела поважнее, когда речь идёт обо мне. Но тётке это знать необязательно.

Внутри особняк кажется ещё больше, чем снаружи. Высокие потолки, мраморный пол, широкая лестница, ведущая куда-то в недосягаемую высь. Пахнет цветами — свежие букеты стоят в огромных вазах — и чем-то ещё. Деньгами, наверное. Видимо, именно так пахнут деньги, когда их очень много.

— Ужин через полчаса, — тётя идёт по холлу, цокая каблуками по мрамору. — Познакомишься с моим мужем.

Я тащусь следом, волоча чемодан по безупречному полу. Колёсики грохочут неприлично громко, и мне хочется провалиться сквозь землю.

— Филипп, — тётя на секунду притормаживает на лестнице, словно подбирая слова, — скорее всего, тоже спустится.

Филипп — её пасынок. Мама о нём немного рассказывала — сын тётиного мужа от первого брака, мой ровесник, учится в элитной академии. Туда же запихнули и меня, потому что тётя «договорилась». Потому что мама решила, что так будет лучше.

Потому что мама решила избавиться от меня, а тётя оказалась единственной, кто согласился взять на себя эту ношу.

Подружка Светка поступила в Москве. Вера — в Питере. А меня сослали в эту глушь — в «Лист». Точнее, в академию Листермана.

Тётя распахивает передо мной одну из многочисленных дверей второго этажа.

— Обустраивайся, Уля.

Заглядываю в комнату и невольно вздрагиваю. Она больше моей старой раза в три. Кровать вообще можно использовать как посадочную площадку для вертолёта. А в шкафу наверняка поместится вся моя жизнь и ещё останется место.

Вкатываю чемодан. Тётя Нинель не заходит.

— Поболтаем чуть позже, — говорит она и уходит.

Подхожу к окну, попутно сбрасывая рюкзак на кровать. За окном вид, конечно, роскошный. Даже в свете сумерек. Или особенно в свете сумерек. Деревья, кустарники, фонарики, какие-то строения. Беседки? Оранжереи? Или как это называется?

Чемодан пока ставлю в угол. Сажусь на кровать, вытаскиваю телефон из рюкзака. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Мама так и не написала ничего. Ни «Доехала?», ни «Как ты?» Ничего.

Впрочем, чего я и ожидала.

Перекидываю косу через плечо и рассеянно перебираю кончики волос. Дурацкая привычка — когда нервничаю, всегда так делаю. Коса длинная, почти до задницы, тёмно-русая. Мама вечно ворчала: отрежь, с ума сошла, столько возни. Но я не отрезала. Привыкла к ощущению этой тяжести. Подстричься — всё равно что голой остаться.

На ужин спускаюсь в том же, в чём приехала — джинсы, футболка, кеды. Уж не знаю, есть ли у них какой-то дресс-код для приёма пищи… Короче, сейчас это выясним.

Столовая размером с нашу с мамой квартиру. Длинный стол накрыт на четверых: хрусталь, фарфор, свечи. Но нас здесь только трое — тётя, мужчина, который уже сидит во главе стола, и я.