Книга Твое любимое чудовище, страница 37 – Кира Сорока

Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.

Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.

Щелчок.

Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.

Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.

Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!

Начинаем.

Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.

Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.

Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.

Перевожу взгляд на угол.

Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.

— Пошли, — Северцев дёргает меня за рукав.

Иду за ним.

У левой стены — трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу — голос уже сорван, хрипит.

Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается — здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.

Третьего берём вдвоём.

— Дай верёвку, — шепчет Рома.

Лезу в широкий карман, достаю моток…

Стоп!

Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.

Ножниц нет.

Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.

Бросаю верёвку Северцеву.

— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.

Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!

Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.

Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.

Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.

Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.

Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.