Книга Твое любимое чудовище, страница 38 – Кира Сорока

Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.

Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.

Вталкиваю обратно, захожу следом.

Дверь за мной захлопывается, закрывается.

Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.

В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.

Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.

Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.

Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.

Снимаю капюшон. Потом маску.

Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.

— Филипп, — выдыхает глухо.

И замирает, прижавшись затылком к стене.

Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.

Фил

Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.

Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.

— Дыши, — говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок — будет скучно.

— Пошёл к чёрту, — выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.

Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.

Мм, сука, и как они тут оказались?

Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.

— Знаешь, зачем они здесь?

Она молчит.

— Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу — и тебя выпускают. Гуманно, правда?

На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?

— Я забрал их у неё, — продолжаю, делая полшага вперёд. — Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.

— Я тебе ничего не должна, — шепчет она.

Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.

Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.

Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.

— Расскажи мне про свой страх, Ульяна.

— Что?.. — морщится она.

— Замкнутое пространство. Когда это началось?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.

— Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?

— А что тебе ещё остаётся?

Она судорожно сглатывает и оглядывается — стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.