Книга Твое любимое чудовище, страница 76 – Кира Сорока

Я ненавижу его за это. За то, что смотрит вот так, словно… любит меня.

Но он ведь не любит, верно?

— Перестань… Остановись… — шепчу, но руки уже не бьют. Пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу. Я держусь за него, как за край обрыва.

— Не остановлюсь, — отвечает он в мои губы. — Не сегодня.

Не сегодня. Ну конечно. Завтра у нас уже не будет. Есть только это.

Его рука скользит по моему бедру, забирается под колено, раскрывает меня шире. И следующий толчок выбивает из меня звук, который я так отчаянно пыталась удержать. Стон. Громкий, откровенный, отчаянный.

— Вот так, — выдыхает Филипп. — Не прячься от меня.

Я мотаю головой. Слёзы текут по вискам, и я не понимаю, от чего плачу. От удовольствия, от злости, от обиды, от того, что хочу его так сильно, что это уже не желание, а болезнь.

Он слизывает мои слёзы. Языком, губами. Целует мокрые виски, скулы, уголки глаз. И продолжает двигаться — ровно, настойчиво, не ускоряясь.

— Почему ты плачешь? — спрашивает тихо, почти нежно.

— Потому что ненавижу тебя. И потому что ты уйдёшь.

Филипп останавливается. Замирает внутри меня, и эта неподвижность хуже любого движения. Его лоб прижимается к моему. Дыхание рваное, горячее.

— Не уйду, — говорит он.

— Врёшь.

— Ты сама уйдёшь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь оттолкнуть его. Но он перехватывает мои руки, прижимает к сиденью над головой и начинает двигаться снова.

И я сдаюсь. Окончательно, позорно, с потрохами.

Выгибаюсь ему навстречу.

Филипп рычит мне в шею. Его движения ускоряются, теряют ритм. Пальцы стискивают мои запястья до боли, но эта боль уже неотделима от удовольствия. Всё смешалось — его дыхание, моё, пот, слёзы, звуки, которые издаёт кожаное сиденье под нами.

Моё тело выламывает дугой, и крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Пальцы на ногах поджимаются, внутри всё пульсирует и сжимается, и я слышу, как Филипп шипит сквозь зубы, чувствуя это.

Он делает ещё несколько рваных, отчаянных толчков и вздрагивает всем телом.

Мы лежим друг на друге, мокрые, задыхающиеся. Его лицо уткнулось мне в шею. Моя рука — не помню когда — оказалась в его волосах.

Музыка за перегородкой. Стук двух сердец, которые колотятся вразнобой.

И он всё ещё во мне.

Он… снова это сделал…

Фил

Она закрывается от меня мгновенно.

Вот вроде была моей вся, без остатка. А уже сейчас возводит бронированные стены.

— Слезь с меня, мне больно, — шепчет, глядя пустым взглядом.

Я… Не хочу вот так.

Мне было очень хорошо минуту назад.

Почти правильно, почти нормально, по-человечески.

Секс, который не просто физика, а что-то больше. Пиздец, как больше.

А она… всего этого не почувствовала?

Приподнимаюсь, и Уля быстро выбирается из-под меня. Садится к окну, одёргивает платье, тянет подол так, что ткань жалобно трещит.

Я медленно сажусь, застёгиваю ширинку.

Салон вибрирует от басов, машина едет…

Шарю по карманам. Где-то проебал футболку. Зато нахожу смятую пачку сигарет и зажигалку. Опускаю стекло, закуриваю.

На улице накрапывает дождь.

Вновь смотрю на Улю. А она водит пальцем по тонированному стеклу, размазывая мутную влагу — последствие жара наших тел.

Я… не понимаю, блять!

Был груб?

Но ей же понравилось. Я видел, я чувствовал…

— Уля, — хриплю, глядя на девушку.