Книга Твое любимое чудовище, страница 79 – Кира Сорока

Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода — за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.

— Хватит! — бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. — Остановись! Посмотри на меня!

Его глаза — два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.

Отодвигает меня в сторону. Не грубо — просто убирает с дороги.

Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.

— НИНЕЛЬ! — ору я в темноту дома.

Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.

Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.

Господи, что это?

Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.

— Филипп! — командует Нинель. — Отпусти его! Сейчас же.

Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.

Я хочу вмешаться… И не могу.

Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.

Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо — коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.

Поршень идёт вниз.

Три удара моего сердца — и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух — судорожно, жадно, со свистом.

Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.

— Уля… — шепчет он.

Я бросаюсь к нему.

Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.

— Уля… — повторяет он тихо, слабея на глазах.

Я его держу и не могу удержать.

И слова не могу сказать — в моём горле застрял ком.

Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.

Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.

Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:

— Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.

Фил

Сижу на подоконнике, высунув ноги в окно. Сигарета тлеет между пальцами. Руки подрагивают.

Дождь хлещет в лицо, ледяные капли ползут по груди.

Накидываю капюшон толстовки на голову, но она остаётся расстёгнутая. Пальцы не слушаются, не смогу застегнуть молнию…

С трудом доношу сигарету до губ, затягиваюсь. Сигарета мокнет от дождя, выбрасываю её.

Разглядываю вспоротую ладонь, потом костяшки пальцев. Кровь на них запеклась в толстую корку.

Его кровь. Или моя.

Последнее, что помню, — это ублюдка отца, которого мечтал задушить, прикончить, разорвать на куски.

И я помню её лицо. Огромные глаза, наполненные страхом, отчаянием даже.

Но я не помню, как сюда попал.

Должен был проснуться на полу гостиной, а проснулся в своей постели. Ульяна спала рядом. Она и сейчас там, прямо за моей спиной, на моих чёрных простынях.