Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 24 – Магисса

— Прошу вас, присядьте, — Алина Захаровна указала на стул, который Лидия бесшумно придвинула к моей кровати. Сама Лидия осталась стоять у стены, безмолвным свидетелем. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Как… как будто меня избили, — тихо ответила я, голос дрогнул.

Психолог сделала едва заметную пометку в своей папке.

— Родион Кириллович упоминал, что вы, к сожалению, получили травмы во время вашего… необдуманного ухода из дома в метель. Ушибы, возможно, легкое сотрясение. Это может вызывать спутанность сознания, дезориентацию. Скажите, Феврония Игоревна, вы помните, что побудило вас покинуть безопасный дом в такую опасную погоду? Вас преследовали какие-то навязчивые мысли, страхи?

Ее вопросы были как уколы иглой — точно выверенные, направленные на то, чтобы выставить меня сумасшедшей.

— Я… я не могла тут больше оставаться, — прошептала я. — Мне нужно было уйти. Сбежать.

— Сбежать? От кого или от чего, Феврония Игоревна? От любящего, заботливого мужа? От комфорта и безопасности? — в ее голосе прозвучала легкая ирония. — Иногда наш разум играет с нами злые шутки, особенно в условиях стресса и изоляции. Некоторые люди начинают видеть угрозу там, где ее нет. Возможно, вы чувствовали себя… преследуемой?

— Меня действительно преследовали! Его люди! — я попыталась приподняться, но слабость и боль снова прижали меня к подушкам.

— Ммм-хмм, — Алина Захаровна снова что-то записала. — А эти… идеи о неких опасных веществах, которые вы якобы видели… Вы можете описать их подробнее? Как они выглядели? Вы уверены, что это не было игрой воображения, возможно, спровоцированной усталостью или… тревогой?

Она говорила спокойно, даже ласково, но ее слова были ядом, медленно отравляющим мою реальность, выставляющим мои знания, мой страх — бредом сумасшедшей. Я пыталась возражать, говорить о ржавых бочках со знаком опасности, о папке в кабинете Родиона, но голос меня не слушался, слова путались, а холодные глаза психолога смотрели на меня без тени доверия, лишь с профессиональным интересом к «симптомам».

Она задавала вопросы о моих отношениях с Родионом, о моих чувствах, о моих «фантазиях», и каждый мой ответ, искаженный болью, страхом и бессилием, лишь укреплял ее в заранее готовом диагнозе. Лидия, стоявшая у стены, иногда кивала в ответ на какой-нибудь особенно острый вопрос психолога, молчаливо подтверждая мою «неадекватность».

Сеанс пытки — иначе я не могла назвать этот разговор — длился, казалось, вечность. Наконец, Алина Захаровна закрыла папку.

— Спасибо, Феврония Игоревна. На сегодня, думаю, достаточно. Вам нужен отдых. И, возможно, медикаментозная поддержка, чтобы справиться с тревогой и навязчивыми состояниями. Я обсужу это с Родионом Кирилловичем и лечащим врачом. Нам потребуется дальнейшее наблюдение, конечно.

Она поднялась, коротко кивнула мне и вышла, сопровождаемая Лидией, которая снова заперла дверь снаружи. Я осталась одна в звенящей тишине, чувствуя себя раздавленной, опустошенной, лишенной даже права на собственную правду. Они не просто заперли меня в комнате. Они пытались запереть меня в диагнозе, в безумии, созданном ими же. И я не знала, хватит ли у меня сил сопротивляться.

Время после ухода «специалиста» тянулось мучительно медленно, вязкой, серой массой. Я лежала, уставившись в потолок, чувствуя себя выпотрошенной, лишенной сил даже на слезы. Каждое слово Алины Захаровны эхом отдавалось в голове, сплетаясь в удушливую паутину «диагноза», который теперь, несомненно, был готов.