Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 37 – Магисса

* * *

Платона уложили на широкую кровать в одной из стерильно-чистых, безликих гостевых комнат. Он едва подавал признаки жизни. Дыхание было едва уловимым, кожа приобрела жуткий, серовато-восковой оттенок. На руке, там, где его ударило током, расползалось уродливое темное пятно ожога.

Родион не находил себе места. Он метался по комнате, как бык, выкрикивая бессвязные приказы. Проверить генератор! Сколько осталось топлива⁈ Пересчитать консервы! Усилить охрану по периметру!

Кого охранять? От кого? От бури? Его ярость была иррациональной, порожденной бессилием перед стихией, перед потерей контроля.

Внезапно он замер посреди комнаты, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Принял решение.

Лицо его снова стало непроницаемой маской, скрывающей бурю, бушевавшую внутри.

— Глаз с нее не спускать, — приказал он Лидии, даже не взглянув в мою сторону. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Если этот очнется, — пренебрежительный кивок в сторону кровати, — доложить немедленно. Дом держать под замком. Все выходы заблокировать.

Он не стал объяснять свои мотивы. Просто прошел в холл, молча натянул тяжелую парку, проверил одним отработанным движением затвор охотничьего карабина, висевшего на стене, и шагнул за дверь.

Прямо в ревущий мрак, в стену летящего снега. Он ушел. Растворился в ледяном аду. Искать Тихона? Проверить свои объекты? Или просто сбежал от удушья запертого дома, от собственного бессилия? Никто не знал. Тяжелая входная дверь захлопнулась с гулким стуком, который показался мне почти похоронным.

* * *

Два дня превратились в бесконечную серую вечность. Буря выла за стенами, не утихая ни на мгновение. Снег плотной пеленой закрыл окна первого этажа, превратив дом в полутемный склеп. Генератор кашлял и чихал, свет то и дело гас, погружая нас в ледяную, вязкую тьму, пока кто-нибудь из охранников, чертыхаясь, не шел его оживлять.

В доме становилось все холоднее, запасы топлива подходили к концу, как и скудная провизия. Вчерашние консервы казались пиром по сравнению с сегодняшними сухарями.

Я почти не отходила от постели Платона. Лидия была рядом, ее молчаливое присутствие давило сильнее, чем завывание ветра.

Он был жив. Вернее, его тело было живо. Оно боролось — его бросало то в жар, то в ледяной озноб, дыхание становилось то едва заметным, то прерывистым, хриплым. Я обтирала его горячий лоб холодной водой, пыталась смочить пересохшие губы.

Вина была моим постоянным спутником, она сидела в груди тяжелым, холодным камнем. Я толкнула его на это. Моя отчаянная попытка дать ему надежду обернулась почти смертным приговором.

Лидия помогала мне — отстраненно, механически. Она умело меняла повязку на ожоге, измеряла пульс, следила за дыханием. Но в ее глазах не было ни капли сочувствия — ни к Платону, ни ко мне. Лишь холодная оценка ситуации и неясные собственные цели.

Напряжение между нами висело в воздухе плотной, наэлектризованной завесой. Мы были двумя самками в одной клетке, одна — пленница, другая — тюремщик, но обе — заложницы обстоятельств и пропавшего хозяина.

Охранники тоже чувствовали перемену. Их стало всего двое — Родион, видимо, отослал остальных на поиски Тихона или на объекты еще до своего ухода. Теперь, без твердой руки хозяина, они нервничали, перешептывались по углам, их взгляды стали настороженными. Дисциплина таяла вместе с запасами топлива.