Книга Пташка Барса, страница 167 – Ая Кучер

Настолько живой и разбитой одновременно. Как будто внутри что-то щёлкнуло – и всё, назад уже не откатить. Теперь я другая.

Мне удаётся добраться до душа. Почти шаркающей походкой. И пусть я себе внушаю, что всё нормально, но шаги выдают правду.

Я включаю воду. Ожидаю, что станет легче. Но нет. Тепло разливается по телу, а мне всё равно прохладно. Не от температуры – от пустоты.

От того, что Самир не стоит сейчас за моей спиной. Не держит за талию. Не прижимает губы к уху, не дразнит, не провоцирует.

Мне будто не хватает веса его тела.

Я прикрываю лицо ладонями. И стою так долго. Пока вода стекает по моим плечам, как будто смывает чужую, неумелую версию меня.

Ту, что ещё не знала, как это – когда тебя берут вот так. С силой. С жаром. С нежностью. И хриплым «попалась» на ухо.

Мне… Хорошо. Странно, непонятно, тревожно. Но хорошо.

Я не знаю, что будет дальше. Барс ничего не сказал. Не спросил, как я. Просто смотрел. Так, будто не насытился.

Как будто я теперь его, без вариантов. Без отсрочки.

Я кутаюсь в полотенце и выхожу в зал неуверенно, на цыпочках почти. Надеюсь, что Барс, ну, я не знаю, спит ещё или ушёл за новой порцией угроз.

Хочу просто прошмыгнуть к сумке, найти хоть что-то из одежды. Но не получается.

Мужчина сидит в кресле. Развалившись, с сигаретой в пальцах, будто весь этот мир у его ног.

На нём только боксеры. И всё его тело выставлено напоказ, как чёртова скульптура, сделанная из чистой силы.

Я вообще стараюсь не смотреть в его сторону. Слишком много воспоминаний в каждой мышце, в каждом движении.

— Чего застыла, пташка? – Самир довольно ухмыляется. Сыто. – Иди сюда.

— Над твоей манерой речи ещё нужно поработать, – замечаю я, морщась. – Чтобы просьба не звучала как приказ.

— Это не была просьба.

Я тяжело вздыхаю. Ну вот что он за человек? Почему ему обязательно быть таким? Грубым. Колким. Давящим.

Я ведь знаю, что он бывает другим. Знаю, чёрт возьми. У меня есть железобетонное подтверждение.

Я с ним невинность потеряла!

Барс мог просто взять. Мог проигнорировать мои реакции, мои страхи, мои непонимания.

Но нет. Он был медленным. Нежным. Терпеливым, как будто каждый мой вдох для него важен.

Мне совсем не было больно. Было странно. Было новое. Было слишком много всего, чтобы разобраться. Но не больно.

Самир ведь бывает хорошим. Он может быть внимательным. Может быть бережным.

Почему тогда он пытается это скрыть? Почему ему легче рявкнуть, чем сказать нормально?

— Я хочу одеться для начала, – произношу я, двигаясь к спортивной сумке. – Тут прохладно.

— Напиши жалобу государству, – скалится Барс. – Экономят на отоплении, гандоны.

— Самир!

— Что? Ты же любишь заявы катать, пташка.

Я чуть не роняю полотенце от злости. Сжимаю его покрепче на груди и вцепляюсь пальцами в ткань.

Бесит. Вот просто до колик, до подступающей к горлу горячки. Его ухмылка, его наглость, его вечно ехидный тон, от которого хочется либо заорать, либо разреветься.

Снова Самир про заявление. Про то, как я пыталась защититься, как дрожала в кабинете у дежурного, как не могла дышать. И да, я написала.

Но я не должна чувствовать себя виноватой! Я сделала то, что должна была! Я спасалась!

Это он был тем, кто зажимал меня, кто пугал до потери дара речи, до паники, до срыва. И я имела право. Я имела чёртово право защитить себя.