Книга Пташка Барса, страница 183 – Ая Кучер

А я, сука, и так не особо терпеливый.

Перед глазами темнеет, а внутри поднимается желание ломать. Зверь внутри рвёт цепь.

Пташка словно чует, что кровью пахнет. Сдвигается на своём стуле, прижимается ко мне.

Она обхватывает мою руку, обнимает почти. Наваливается, удерживая.

Покачивается чуть на своём стуле, находя упору во мне. Ресницы хлопают – часто, нервно. Глаза большие, внимательные.

Она ловит мой взгляд, ищет. Хочет удержать меня. Губы чуть приоткрыты.

Её тепло проходит сквозь ткань. Пальцы гладят – медленно, осторожно. Как будто разглаживает складки злости во мне.

Сука.

Как с ебучим зверем обращается. Приручить пытается. И ведь получается же.

Я чувствую, как напряжение внутри начинает оседать. Рывками. Контроль возвращается, как пёс по свистку.

Я выдыхаю сквозь зубы. Её пальцы продолжают своё. Тепло. Ровно. Без давления.

— Не надо, – просит она хрипло. – Самир… Ну он же специально дразнится. Что ты дурака слушаешь?

— О как, – Самойлов ржёт. – Не, вы точно идеальная парочка. Оба неблагодарные.

— Я благодарна. Ты это знаешь. Но зачем ты сейчас масла в огонь подливаешь? Тебе настолько нравится дразнить Барса?

— Именно. Но окей. Заканчиваю.

Самойлов поднимает руки вверх, словно сдаётся. Ладони открытые, жест театральный.

Он покачивается на стуле, будто и правда решил выйти из игры. Но улыбка остаётся.

Эта кривая, довольная ухмылка человека, который уже получил всё, что хотел.

Сука. Он реально настолько ебнутый? Просто кайфует от того пиздеца, что вокруг происходит?

Сам в болото отношений не ныряет. Но с интересом смотрит, как меня засасывает.

Пташка довольно улыбается. Почти невинно. Прижимается губами к моему подбородку – коротко, тепло.

Я сжимаю её колено. Чувствую тепло под ладонью, напряжение мышц, её живую реакцию. И это вдруг возвращает меня в тело.

Я выдыхаю. Как будто весь зуд этих дней – раздражение, ярость, постоянное напряжение – сходит. Внутри появляется густое, плотное спокойствие.

Просто от того, что пташка рядом. Мне хорошо от её присутствия. Пиздец как скучал по этому.

Попускает. Я спокоен.

— Не мешаю, – цокает Самойлов. – А то, как ты свою благодарность проявишь, Эвелин, мы наедине обсудим. Потом.

А нет, сука. Этот смертник очень подохнуть хочет.

Всё внутри вскипает снова. Мгновенно. Как если бы кто-то плеснул бензин в почти погасший огонь.

Ярость поднимается резко, с хрустом в груди. Зубы сжимаются. Челюсть сводит.

Кровь гудит. Руки тяжелеют. Внутри всё тянет вперёд – к нему. Размазать. Стереть эту ухмылку навсегда.

— Барс!

Пташка виснет на мне. Буквально. Всем телом. Резко, отчаянно. Руки обхватывают грудь, плечи, шею – куда дотянулась. Прижимается так плотно, что я чувствую каждый её вдох.

Сука. Внутри кипит. Так, что если дать волю – я сейчас кому-нибудь шею сломаю без напряга. Даже не вспотею.

А пташка думает, что может меня удержать. И это пиздец как смешно. Обхохочешься, нахуй. Особенно от того, что она реально может.

Потому что, если я рвану – она на пол свалится. И ей будет больно. А этого я не хочу.

Не хочу причинять ей боль.

И меня это, блядь, бесит больше всего. С каких пор пташка настолько важной стала?

Когда её тело стало для меня стоп-краном? Когда мысль о том, что ей будет больно, стала важнее желания разнести?