Книга Встречное пари, страница 113 – Татьяна Никольская

Он молчит, тяжело дыша. Я вижу в его глазах злость, унижение, но не раскаяние. Ни капли.

— Она тебе уже всё рассказала, да? — усмехается он криво. — Ну конечно. Жалуется новому, как её все обидели. А сама какая? Ледяная королева. С ней невозможно.

— Заткнись, — говорю я тихо, но так, что он отшатывается. — Про неё — ни слова. Ты не имеешь права даже дышать в её сторону. Тебе повезло, что она вообще позволила тебе называть себя отцом этих детей. Если бы я был на её месте, ты бы их в глаза больше не увидел. А сейчас твоя единственная задача — сидеть в той палате, когда его привезут, и не пускать туда свою тупую ухмылку. Изображать участие. Хотя бы для вида. Потому что если ты ещё раз обидишь её хоть словом, я собственноручно сделаю так, что твои «дела», на которые ты так занят, кончатся банкротством и позором. Я уничтожу тебя. Понял?

Он смотрит на меня, и наконец в его глазах проскальзывает настоящий страх. Не за сына. За себя. Хорошо. Пусть боится.

— Понял, — бормочет он.

— Иди. Сиди. Молчи.

Я толкаю дверь и выхожу обратно в коридор. Он плетётся следом, понурый.

Она всё так же стоит у стены. Не сдвинулась с места. Я подхожу, встаю рядом. Снова молча. Моя ярость вылита. Осталось только ждать. И быть здесь.

Всё — пари, игра, моя гордость, моя уверенность, что я всё контролирую — рассыпалось в пыль. Есть только этот коридор, эти тикающие часы и хрупкая, разбитая женщина рядом, за которую я сейчас готов убить. И ребёнок за той дверью, за которого я готов отдать всё.

Я смотрю на часы. Операция только началась.

Четыре часа. Двести сорок минут, каждая из которых растягивается в резиновую вечность. Я сижу на холодном пластиковом стуле в пустом коридоре, уставившись в полосы света от флуоресцентных ламп на линолеуме. Мозг отказывается думать. Он только воспроизводит обрывки: снимок с чудовищным черным пятном, подпись под рисками, испуганные глаза сына.

Александр не отходит. Он не садится рядом, не пытается говорить. Он стоит, прислонившись к стене напротив, будто часовой. Иногда уходит — приносит бумажные стаканчики с водой, которые я отставляю в сторону. Дмитрий где-то тут, на другом конце коридора, я слышу шуршание его телефона. Его присутствие — фоновая бессмысленная деталь. Существенным является только эта тишина за дверью и молчаливый силуэт напротив.

Потом скрип каталки. Я вскакиваю так резко, что мир плывет. Из операционной вывозят его. Маленького, бледного, с полностью забинтованной головой. Из-под повязки выходит прозрачная трубка, и по ней — капля за каплей — стекает в висящий мешок жидкость цвета разбавленной крови. Сердце сжимается в ледяной комок. Он под наркозом. Лицо спокойное, неестественно-спокойное.

— Отдельная палата, — говорит кто-то из медсестер, кивая Александру. Он договаривался. Я машинально киваю в ответ.

Его перекладывают на кровать. Врач, усталый, с красными глазами, говорит, обращаясь ко мне:

— Сейчас отходит. Дети бывают непредсказуемы. Может метаться, кричать. Главное — не дать ему удариться головой, не дать выдернуть дренаж. Остальные — выйдите. Мама может остаться.

Дмитрий что-то бормочет, но Александр без слов берет его под локоть и выводит. Он бросает на меня последний взгляд — сосредоточенный, предупреждающий. «Будь сильной». Дверь закрывается.