Книга Встречное пари, страница 112 – Татьяна Никольская

— Можно найти других специалистов? — спрашиваю, потому что должен что-то делать. Действовать. Контролировать хоть что-то.

— Нет времени.

Их нет. Контроля нет. Есть только ожидание и эта всепоглощающая беспомощность.

Мальчишку привозят. Маленький, испуганный. Глаза, как у загнанного зверька. И эта неподвижная рука. Она наклоняется, целует его, говорит что-то спокойное. Голос у неё деревянный. Я подхожу. Кладу руку на поручень. Должен что-то сказать. Не ей. Ему.

— Саш, ты же гонщик. Это просто сложный вираж. Ты справишься.

Боже, какие же это пустые, идиотские слова перед лицом того, что с ним происходит. Но он смотрит на меня и кивает. И в этот миг этот ребёнок, не мой, чужой, становится вдруг бесконечно близким.

Его увозят. Маша замирает у стены, будто вросла в неё. Вся её воинственность, её острый ум, её холодная ярость — всё испарилось. Осталась только мать.

Я стою рядом. Молчу. Просто присутствую. Это всё, что я могу.

Появляется Дмитрий. Приезжает, в конце концов. Чистый, в свежей рубашке, с озабоченным лицом. Идиот. Ублюдок.

— Маша, да всё будет хорошо! Не переживай так! — бодро выдаёт он, подходя к ней.

Всё внутри меня закипает. Хорошо? Вмешательство в мозг твоего ребенка — это «всё хорошо»?

— Конечно, хорошо, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но с таким ледяным ядом, что он оборачивается. — Ведь твоему сыну сейчас всего лишь делают трепанацию черепа. Мелочи.

Он окидывает меня взглядом — с ног до головы. Видит костюм, часы, понимает, что я не врач и не родственник. И на его лице появляется не беспокойство за сына, а… брезгливая оценка. Ревность. В такой момент.

— А ты, я смотрю, уже себе бойфренда нашла? — обращается он к Марии, которая даже не поворачивает головы. Она смотрит в закрытые двери. — Быстрая ты моя.

Это последняя капля. Та самая, за которой следует потоп.

Я хватаю его за плечо выше локтя, с такой силой, что он аж подпрыгивает.

— Выйдем. Поговорим.

— А ты кто такой, чтобы… — начинает он, но я уже тащу его за собой по коридору, к выходу на лестничную клетку. Он сопротивляется, но моя хватка железная.

Хлопаю дверью. Отбрасываю его от себя. Он пошатывается, поправляет рубашку.

— Ты вообще понимаешь, что происходит? — шиплю я, подступая к нему. Весь мой накопленный за эти часы страх, ярость, бессилие находят, наконец, цель. — Твоему ребёнку, твоему сыну, роют мозг! У него гематома! Его может парализовать! Он может умереть! А ты… «Как только освобожусь»? «Всё будет хорошо»? «Бойфренда нашла»?

— Это не твоё дело! — пытается он парировать, но в его голосе — трусливая слабина.

— Сейчас это стало моим делом! — рычу я ему в лицо. — Потому что когда его мать, твоя бывшая жена, звонила тебе в панике, ты нашёл, что ответить. А когда она стояла тут, разбитая, и подписывала бумаги, где черным по белому написано «летальный исход», ты не держал её за руку. Я держал. Так что да, сейчас это моё дело, ты никчемный кусок дерьма!

— Ты ничего не знаешь о нашей семье! — кричит он, краснея.

— Я знаю всё! — огрызаюсь я. — Я знаю, что ты променял её на какую-то дуру, потому что твое уязвлённое эго не переварило, что твоя жена умнее и сильнее тебя. И я прекрасно вижу, что ты за отец. Отец по выходным, когда есть время и настроение. А когда нужно быть мужчиной, быть опорой, брать на себя удар — ты сдуваешься, как проколотый шарик. «Как только освобожусь». Да иди ты на хрен со своими делами! Твой сын мог умереть, пока ты «освобождался»!