Книга Ты станешь моей, страница 36 – Кейт Морф

Я стою напротив, уперев руки в бока. Долго смотрю на его мордочку. Она действительно симпатичная.

И думаю.

О том, что все перепуталось.

О том, что один молчит, а другой говорит.

О том, что игрушка от одного, а сердце другого.

*****

Артем сидит в своей комнате, где каждый звук за стеной хорошо различаем. Единственное окно завешено плотной темной тканью, в свете ноутбука мерцают пятна пыли. Комната будто замерла и не дышит вместе с ним.

На коленях у него стоит ноутбук.

Парень не моргает. На экране мелькает изображение с маленькой камеры. Зернистое, но четкое.

Аня стоит напротив, задумчиво смотрит прямо в плюшевое лицо. Потом ее пальцы едва касаются мягкой лапы.

Он наклоняется ближе к экрану. Аня проводит рукой по плюшевой морде и чуть улыбается. Артем замирает.

Он знает, что делает нечто мерзкое.

Не просто неправильное, а грязное, липкое, как масляная пленка на воде, которую невозможно смыть с кожи. Он вторгается в личное пространство девушки, чье имя в последнее время звучит у него в голове даже ночью, среди тишины, когда мозг должен отдыхать. Но не отдыхает. Аня сидит у него в голове, как заноза, загнанная по самую кость.

Он понимает: это — одержимость. Не влюбленность. Не симпатия.

Это что-то гнилое, больное, как хрип в легких перед приступом. Как зуд под кожей, который невозможно почесать.

Он чувствует это в мышцах, как судорогу. В висках, как стук молотка.

В груди, как черную дыру, где уже давно пропало все хорошее.

Но все же, когда он вспоминает о том, что может видеть ее, пусть и втайне, через крошечный глазок в плюшевом медведе, в нем шевелится что-то отвратительное и слабое. И это «что-то» улыбается.

Как будто боль, наконец-то, получает свою дозу.

Он откидывается назад и закрывает глаза.

Сквозь зубы проходит шепот:

— Больной ублюдок...

Сознание подтверждает.

Да!!!

Но иначе он сойдет с ума.

Или наступило самое страшное, и он это уже сделал???

Аня

Папа сегодня очень зол.

— Что это за цирк у тебя в комнате? — спрашивает он, кивая в сторону спальни.

Он не называет вещи своими именами. Медведь. Цветы. Я. Все у него сейчас «цирк».

Я стою у двери кухни, руки дрожат. Мама опять молчит, смотрит на чайник и словно надеется, что он вот-вот вскипит и заглушит все вот это.

— Кто тебе это подарил? Игорь! — папа уже не спрашивает, он утверждает.

Я догадываюсь, что он уже пробил его по всем фронтам.

— Да и что? — отвечаю я.

— Ты вообще соображаешь, как это выглядит со стороны? Девчонка с игрушками, которую парни обхаживают… Ты хочешь, чтоб тебе было потом стыдно?

— А мне уже стыдно. За тебя.

Слышу, как чашка звенит от его руки. Он резко бьет по столу, и грохот посуды разносится по всей квартире.

Мама вскидывает голову:

— Костя, пожалуйста.

Я резко срываюсь в прихожую. Беру джинсовку с вешалки, хватаю ключи и телефон.

— Ты куда?! — кричит он.

— Туда, где на меня не орут.

Дверь хлопает за спиной. Лифт медленно ползет вверх, минуя мой этаж, как будто издевается. Я бегу по лестнице, в горле стоит ком, в груди все сжато до боли. Хочется кричать от несправедливости, но я не могу. Только ноги сами несут меня на улицу.

Вылетаю на свежий воздух и наконец-то делаю глубокий вдох. Останавливаюсь под фонарем, достаю потрепанный телефон, через который держу связь только с одним человеком.