Книга Жаворонок Теклы, страница 117 – Людмила Семенова

Пока женщины вышли в кухню, чтобы варить обязательный на всяком эфиопском празднике кофе, Айвар наедине с Мэхдином Соломоном курили и душевно беседовали. И он впервые нерешительно заговорил об уходящем, но все еще самом больном для себя:

— Дядя Соломон, вы все это время были ко мне очень деликатны, но сейчас такой момент, что мне просто необходимо, чтобы вы сказали правду. Вы действительно согласны на то, чтобы Налия вышла за меня замуж, после того, как я…

Тут у молодого человека, как он ни старался сохранить самообладание, все же перехватило дыхание, и Соломон мягко и решительно пожал его руку.

— После чего, Айвар? Того, как тебе пришлось выбирать из двух видов позора и унижения? Выживать в скотских условиях, в доме из навоза и палок, пить ту же воду, в которой полощут грязное белье, не лучше, чем жить в городе, где есть какие-то зачатки культуры, но платить за это собственной честью. Кто же виноват, что у тебя, мальчишки, был только такой выбор! И разве тебе одному довелось это испытать у нас в стране? Разве ты виноват, что здесь такая паршивая жизнь, которую превращают в аттракцион для туристов? Что государству удобнее жить за счет проституции и попрошайничества вместо того, чтобы растить сильную, самодостаточную молодежь? Унижение — это удел любого нищего народа и государства. Мы пытаемся с этим бороться, но не знаем, когда наша страна станет здоровой, счастливой и гордой. Хоть бы вам это удалось!

— Надеюсь, что честь все-таки осталась при мне, — сказал Айвар уже с улыбкой, — во всяком случае я старался даже там вести себя по-человечески.

— Конечно, ты был и остался умным, хорошим мальчиком, и слава богу, что наша отчаянная дочь влюбилась именно в тебя. Но если бы мы с матерью и думали по-другому, Налия бы все равно сделала так, как хочет, — мужчина улыбнулся и шутливо потрепал его по плечу.

Тем временем Налия тоже говорила с матерью, пока они поджаривали ароматные зерна и готовили к столу сладости. Агарь лукаво спросила:

— Ты помнишь все, чему я тебя учила? Все-таки теперь ты станешь женой, а это совсем не так легко, как представляется в юности.

— Успокойся, мама! — усмехнулась Налия. — Я даже приданое себе приготовила: вышила пару подушек, связала новое покрывало. А уж приготовить ужин для меня давным-давно не было проблемой.

— Но жить вы тем не менее будете у тебя?

— А что тут такого? Да, у нас обратная ситуация, нежели у тебя и папы, и все-таки тебе не стоит говорить о ровне!

— Да разве же я об этом, дочка? — улыбнулась женщина. — Я-то спокойно тебя доверю Айвару, как и отец, пусть он и небогат, и не обладает большими пробивными способностями. А вот ты уверена, что справишься? Что тебе никогда не надоест принимать самые ответственные решения и не захочется побыть обычной женщиной? Он вряд ли будет готов к такому повороту, и знаешь почему? Потому что дело его жизни состоит в заботе о действительно слабых и беспомощных людях, а не о взрослых здоровых женщинах, способных отвечать за себя сами.

— Чтобы я отказалась принимать решения? — рассмеялась Налия, искренне удивившись материнским словам. — Вот уж этого вы не дождетесь! Я надеюсь, ты это хотела услышать?

Перед отъездом Айвар и Налия задержались в прелестном саду у дома родителей, чтобы послушать таинственные голоса вечернего города. Девушка посмотрела на жениха, думая с восхищением, как ему подходит скромная, приглушенная палитра, будто привезенная с гранитных берегов стальной реки, — светло-голубая рубашка, открывающая некрупные, но необыкновенно твердые мышцы рук и плеч, серые джинсы, фианитовые «капельки» в ушах. Кольцо он прикрепил тонкой серебряной цепочкой венецианского плетения к браслету из таких же серебряных пластин. Все это Налия когда-то привезла из своего путешествия по закоулкам Италии.