Книга Жаворонок Теклы, страница 185 – Людмила Семенова

Но впрочем, разве только здесь так? Ведь и в России он встречал нечто похожее. Вдруг Айвар вспомнил о том, с каким изумлением посмотрел на него Андрей Петрович Ли, когда он рассказывал о своей мечте заботиться о безнадежно больных. Ему до сих пор оставалось непонятным, почему эти люди так решительно не хотели, чтобы он жил среди них. Но по мере того, как протекали дни, Айвара все меньше занимало прошлое — увы, в настоящем его дела были нерадостны. Головная боль, которая первые месяцы была просто неприятной и надоедливой, переросла в настоящее мучение. Большую часть дня мозг был заполнен душной тяжестью, иногда простреливало в виски, а на рассвете и закате начиналось жуткое сверление. Теперь уже он просыпался именно от боли, и так в его жизни появились опиумные анальгетики, которые кое-как ее гасили, но угрожали новой бедой.

Началось с того, что врач в родном госпитале выписал Айвару назначение на таблетки морфина, строго наказав принимать их в минимальных дозах и только в крайнем случае. Они были хоть и опасными, но доступными и дешевыми в Африке, где все активнее разводили снотворный мак. И во многих регионах, в том числе в Афаре, другие обезболивающие было сложно достать.

Айвар не хуже своих товарищей понимал, что такое морфин, но боль, тошнота, пару раз приводящая к мучительной рвоте, и разбитое состояние души привели к тому, что он все же попробовал. Анальгетик не только притупил боль, но и помог собираться с мыслями, отвлек от переживаний и даже немного обострил реакцию и память. Когда же Айвар спохватился, было поздно: обходиться без таблеток он уже не мог. В первый раз он принял начинающуюся ломку за обычное дурное настроение и расстройство сна, но потом, когда подушка по утрам была мокрой от пота, а мышцы сводило болезненной судорогой, понял, что теперь все только начинается. И снова всплыл в памяти подкинутый ему гашиш, будто черная метка об отсроченном, но неизбежном крахе.

Вскоре предсказуемо стали появляться другие симптомы — головокружение, сухость во рту и горле, запоры, а хуже всего было то, что усугубилась тошнота, которая на первых порах немного отступала. Поэтому к вечеру Айвар стал принимать таблетки заранее, пока боль не успевала разгореться и можно было забыться нездоровым, но хоть немного разгружающим сном. Курил он с тех пор только в рабочее время или в Семере, боясь уснуть при непогашенной сигарете.

В этот момент, когда он чувствовал себя виноватым и перед женой, и перед Соломоном и Агарь, и перед своими родителями, которым, слава богу, не довелось узнать о таком позоре, его спасла только работа. В течение дня, полного больничных тягот, Айвар почти забывал о своих бедах, а физические нагрузки немного насыщали кислородом его сдавленный мозг и выводили из крови опиумную отраву.

А прежде всего он как мог противился разрушению личности, которым грозили любые наркотики, считал себя обязанным сохранять порядок в жилище и содержать в чистом и достойном виде собственное тело, как бы ни было плохо внутри. Он и прежде никогда не позволял себе полениться и не помыть хоть кофейную чашку, хоть ведро, которым иногда приходилось пользоваться, любил есть из нарядной посуды и спать в хорошем нижнем белье, знал, что все это можно достать за вполне умеренную цену. Главный вопрос был в бережности. Теперь он чувствовал, что нарушение прежних порядков окончательно затянет его в пропасть.