Книга Жаворонок Теклы, страница 211 – Людмила Семенова

— Что я должна оценить? Ты вообще осознаешь, кто ты после всего этого? — спросила Нерина почти шепотом.

— Что значит «после этого»? Нерина, я — Константин Ким, и я-то всегда был такой, какой есть. А вот насчет тебя я сомневаюсь.

Он резко отвернулся, сел и долго смотрел перед собой. Нерина тем временем открыла кран, плеснула в лицо холодной воды, переоделась в корейский шелковый халат и налила себе крепкого чаю. Все это немного помогло ей прийти в себя, но пока она не могла выстроить мысли в нечто внятное.

После довольно длинной паузы Нерина спросила:

— Так почему же ты теперь решил расстаться? Больше, значит, не любишь?

— Да черт знает, — отрывисто сказал Костя. — Что теперь об этом говорить? Мы с тобой оба заблуждались все эти годы: я надеялся, что и ты меня все-таки любишь, а ты была уверена, что у нас взаимный расчет. Так вот знаешь, Нери, получается, что именно я нахожусь в более ущербном положении, а я этого ох как не люблю! Ждать, пока объявится еще какой-нибудь несчастный романтик, которого тебе захочется обогреть, — нафиг, нафиг… Потом, на холодную голову, мы еще поговорим, а пока тебе лучше пожить у родителей.

Женщина кивнула и отправилась в другую комнату. В дверях она обернулась и произнесла:

— Ты хочешь подать на развод? Или это надо сделать мне?

— Об этом я не думал. Меня никто нигде не торопит, во всяком случае, — ответил Костя, уже не глядя на жену и плотно сцепив руки под подбородком.

На следующий день Нерина действительно возвратилась в родительское гнездо, хотя никаких деталей развода они так и не обсудили. Впрочем, они вообще больше не разговаривали: Костя уехал из дома спозаранку, явно не желая провожать жену. Вечером он, как слышала Нерина, говорил по телефону с Андреем Петровичем, и тот сказал, что дочь у них, однако дать ей трубку Костя не попросил.

Ее одолевала тоска, досада от кудахтанья матери о ее будущей беспросветной жизни и боязнь огорчить отца. Но кроме того, Нерине было жаль покидать их дом с видом на залив, комнаты с лаконичным серебристо-серым интерьером, сад, зимнюю оранжерею, в которые она вложила немало сил и творчества, и даже дело, которое уже считала общим и Косте это всегда очень нравилось.

Сейчас она припоминала все приятные, романтические, теплые моменты между ними и ловила себя на том, что скучает по мужу — по его сдержанной улыбке, мраморной бледности, красивым ласкам, запаху одеколона, напоминающему соленое холодное море и питерский гранит. И по безупречно сложенному телу, по властным и тем не менее бережным рукам, по мягкой прохладе кожи, так освежающей в душные моменты, которые изматывали их обоих своей сладостью. Неловкое начало их близких отношений осталось далеко позади, Нерина полностью доверяла мужу и подчинялась всем его желаниям охотно, хоть и не без игривого упрямства. Оно и умиляло, и будоражило мужчину, и он всегда благодарил ее долгими, щедрыми, помрачающими рассудок наслаждениями.

Она не хотела об этом думать, ей легче было верить, что брак — это проза зрелой жизни, форма взаимовыгодных социальных отношений, и чувства в них только помеха, но почему-то теперь, именно теперь, когда Нерина знала все, ей упорно лезли в голову совсем иные мысли. С одной стороны она жалела, что завела с мужем этот проклятый разговор о ребенке и другой женщине, не подумав, что это его обидит, причем до такой степени, что он раскроет ей столь неприглядную тайну. А с другой — его слова будто освободили их обоих от многолетнего бремени притворства, стремления к внешнему благообразию при замалчивании самых важных душевных проблем. И это, как казалось Нерине, оставляло какую-то надежду.