Книга Жаворонок Теклы, страница 268 – Людмила Семенова

— Ну что ты, Айвар! — сказала Налия, — Ты им нужен не меньше, чем они нужны нам, ведь они тобой гордятся.

— Да ну? — усмехнулся Айвар, опираясь подбородком на трость, — Я сам под конец запутался и уже не знаю, могу ли чем-то гордиться в минувшем. Но если такое и было, то сейчас от этого остались одни обломки.

— Они тобой гордятся, — непреклонно заявила Налия.

Санкт-Петербург, спустя год

Пока Эфиопия уже вступила в новый временной цикл, по-прежнему не озадачиваясь переменами и осмыслением ошибок, в Санкт-Петербурге он был только на подходе. Ноябрь принес неподвижные белесые сумерки и частые холодные дожди. И в один из таких монотонных дней в аэропорту «Пулково» появился статный смуглый мужчина в кожаном черном плаще, с компактным чемоданом на колесах и зонтом-тростью.

Попутчики оглядывались на него с любопытством, соображая, что он прибыл издалека и скорее всего по очень важным делам. К таким взглядам он, Даниэль Гиди, сын идейного эфиопа-интеллигента и простой русской женщины, давно привык, хотя приезжал в родной город нечасто и всякий раз чувствовал себя здесь как гость. Он быстро сросся с новой жизнью, с ее ритмом, вкусом и традициями, а кроме того, были еще живы воспоминания детства, когда он тоже ощущал себя здесь чужим. Правда, прежде на него смотрели иначе, но Даниэль не удивился бы, узнав, что те же люди, которые в школе издевались над его внешностью и поносили его мать, теперь смотрят на него подобострастно, как на представителя «первого мира». И те девчонки, которые тогда подхихикивали своим не обремененным интеллектом «альфа-самцам», разглядели его лучшие качества и сообразили, что с западными мужчинами полезнее заводить отношения, чем с их выросшими соотечественниками.

В детстве, кстати, Даниэль носил материнскую фамилию — Елагин. Хоть он и родился в законном браке, путаницы с эфиопскими родовыми традициями были плохо применимы к местным реалиям. Лишь при получении «взрослого» паспорта, решив начать творческую карьеру и стать известным, он взял фамилию Гиди, образованную от имени отца Гидеон. Тогда он из угловатого чернявого подростка уже стремительно превращался в привлекательного и знающего себе цену молодого человека, и соответственно, девушки глядели на него все благосклоннее, но сам он, наученный горьким опытом, не спешил ни к кому привязываться.

Да и вообще Даниэль привык надеяться лишь на себя и его целью было не повторить родительских ошибок. Нет, он любил и жалел родителей, не был в обиде на отца, который после отъезда в Эфиопию не забывал о сыне, часто писал письма и, когда мог, отправлял хоть какие-то деньги. Но его всегда возмущало то, как бедно они жили, отец, талантливый хирург, самородок, и мать, обычная медсестра, но женщина из замечательной культурной семьи. Поэтому с детства Даниэль стремился быть не наравне с другими, а лучше их, и в учебе, и в спорте, и к старшим классам сверстники уже проникались к нему уважением. Он вспоминал это время без теплоты, считая, что потерял огромный кусок жизни — обычную детскую радость бытия.

В нем было одно светлое пятно — дружба с эфиопским мальчишкой, странным, замкнутым, миролюбивым и склонным к философии. Вроде он был идеальной мишенью для насмешек и непонимания, и это Даниэлю стоило бы его защищать и опекать. Но почему-то его ничто не смущало и не беспокоило, а его доброта стала для Даниэля отдушиной и подмогой. То, что при этом другу досталось грозное воинское имя Ивар, казалось еще одной странной игрой судьбы.