Онлайн книга «Фамильяр и ночница»
|
Дана нахмурилась, чувствуя, как щеки холодеют, а в груди затягивается тяжелый узел. — И ты опять ничего мне об этом не говорил, — заключила она. — Потому что у меня есть только подозрения, основанные на природном чутье. — возразил Рикхард. — Я не могу сказать наверняка, что ульника имеет отношение к нынешнему сонному параличу: ведь люди жили бок о бок с ней уже не один век! Если кто-то решил сыграть на ее свойствах в собственных интересах, это действительно может быть очень опасно. Но пока мы ничего доподлинно не знаем. Молодая колдунья недоверчиво посмотрела на лесовика и отошла к окну, словно старалась разглядеть там ответ. Рикхард приблизился сзади и осторожно обнял ее за плечи. — Откуда у тебя взялись такие вопросы? — тихо спросил он. — Я видела сон, столь живой, что страшно вообразить, — призналась Дана и рассказала ему о недавнем кошмаре. Рикхард выслушал, не перебивая, и не сразу ответил, когда девушка наконец умолкла и уставилась на него в бессловесной надежде. — За обедом городской голова толковал о новой промышленности, это я хорошо запомнил. Скорее всего она как-то связана с ульникой, — наконец предположил Рикхард. — А твое ведовское чутье так обострилось, что ты смогла расковырять его речи до истины. Жаль только, что пока ты не можешь сама распоряжаться собственными видениями. — Я только не могу понять, к чему голове истреблять свой же город? — пожала плечами Дана. — Он служит хозяевам Нави или руководствуется каким-то иным расчетом? Впрочем, в этом видении еще много непонятного, и это меня очень сильно терзает, Рикко… — Ну, милая, успокойся, все еще будет хорошо, — мягко сказал Рикхард и привлек ее к себе. Сначала Дана вздрогнула и сжалась, будто защищаясь, но вскоре доверилась ему и безвольно растворилась в объятиях. Лесовик подвел ее к постели, помог лечь и укутал пледом, а потом долго сидел рядом и слушал ее тревожное дыхание. …Тем временем огромная белая сова тихо парила над городом, ее желтые глаза мерцали в полутьме и всматривались в очертания людского мира, который был скрыт даже от его обитателей. Те спали в своих постелях — кто мирно, а кто и в затянувшейся, как долгая болезнь, тревоге, кто-то же просто уставал в буднях и к вечеру не мог рассуждать. Лишь бы преклонить голову и забыться… Но все, что для людей являлось благом, для нее стало проклятием, и она отчаянно цеплялась и клювом, и когтями за эти минуты родной стихии и полной свободы… Окна и ставни не были преградой, и сова как на ладони видела опочивальни простодушных, доверчивых, любящих покой горожан. Впорхнув в первый попавшийся дом, она долго приглядывалась, впитывала ауру, расщепляла ее на крупицы чувств, страхов и чаяний. Стариковская тоска, метания зрелости, женская боязнь за гнездо, отроческое неповиновение, детские недуги и страхи перед ночью. «А вот это верно, — всегда казалось ей, — ночи надо бояться! Это вас, конечно, не защитит, но лучше уж так, нежели мнить себя несокрушимым венцом природы». Сова уселась в изголовье постели, на которой спала юная девушка, почти девочка, которой только предстояло переступить порог женственности. Две белокурые косички беспомощно разметались на подушке. Она беспокойно заворочалась, но не могла открыть глаза и вырваться из забытья. Птица срезала когтем крохотный клочок кожи и жадно вдохнула крепкий запах молодой крови. С ним она забирала не только энергию, но и часть души — так было даже интереснее, чем вытянуть ее сразу, благо она могла сравнить. |