Книга Фамильяр и ночница, страница 66 – Людмила Семенова

— Ладно, прости, больше не стану расспрашивать, — сказал Рикхард и бережно поцеловал ее в лоб. — Давай отправимся куда ты хочешь, благо лес всегда примет своих заблудившихся детей.

Силви поднялась, смыла остатки сурьмы и пудры, достала из сундука старое льняное платье с бахромой, которое носила еще в родном лесу. Там же лежал амулет, запечатанный северной смолой. Быстро сменив роскошный пеньюар на свой привычный наряд, девушка взяла Рикхарда за руку, прикрыла глаза и через мгновение ощутила под босыми ногами сухую теплую траву.

Молодые лесовики брели по ней и смотрели на ночную чащу так, словно вновь родились и целый мир простирался перед ними, огромный, прозрачный и приветливый. Земля посылала им свое тепло ровными безмятежными потоками, как терпеливый родитель, желающий подольше оградить дитя от страхов и невзгод. Они чувствовали колебание каждой былинки и ростка, слышали стрекот букашек и гул ветра, наблюдали, как мирно спят в своих убежищах дневные звери и птицы, как рыскают в поисках пищи ночные хищники.

Рикхард посмотрел на девушку, которая уже совершенно не походила на знатную даму. Ее волосы напоминали густую листву в разгар золотой осени, щеки зарумянились как спелый плод, желтые глаза смотрели прямо и безмятежно. Не сговариваясь, понимая друг друга сквозь взгляд, дыхание и тепло тела, они сбросили одежду и перекинулись — Рикхард чуть помедлил, желая полюбоваться преображением Силви. Как и он, девушка научилась преодолевать боль, но глухие надтреснутые стоны порой вырывались из губ, перетекая в крик совы. Белая пелена обволакивала ее тело подобно шелковому одеянию и превращалась в мягкий пух, руки обрастали перьями, в которых по-прежнему скрывались острые когти. Круглые глаза светились в полумраке чащи, черный клюв угрожающе щелкал. Сова раскинула крылья во всю ширь, так что ветки деревьев задрожали, всколыхнулась вода в озерце.

Тут обратился и сам Рикхард. Дождавшись, пока стихнет боль и жар, а в тело вернется чувство равновесия, он переглянулся с подругой и они затеяли любимую игру. Сова полетела вперед, то бесшумно паря меж деревьев, то рассекая воздух крыльями и взмывая ввысь. Рысь гналась за ней и временами подпрыгивала, норовя ухватить за перья. Порой птица опускалась так низко, что зверь почти достигал цели. Но еще один обманный маневр — и вот уже ночная исполинка снова гордо летела наравне с верхушками сосен.

Порядком загоняв друга, Силви наконец поддалась, а может быть, и сама успела утомиться. Так или иначе, при очередном взмахе его лапы она спикировала вниз и угодила в звериные объятия. Он обвил ее так, что она не могла расправить крылья и доверчиво уткнулась в его мягкую шерсть. Тогда рысь принялась вылизывать ее перышки, словно умывала котенка, а сова прикрывала глаза от удовольствия.

Так же, сплетаясь в объятиях, они вернулись в прежний вид и прижались горячими нагими телами. Лесная кровь грела и пьянила, играла в молодой плоти под плеск озерной воды, при лунном свете, на терпком летнем воздухе. Жадно целовались, ласкались и дразнились, обмениваясь игривыми укусами и до крови вцепляясь когтями, когда желание уже становилось нестерпимым. Вечно испытывали друг друга на прочность и бросали вызов, каждый напоминал, что вот так — не будет ни с одним обольстительным колдуном, ни с одной молодой ведьмой и ни с одним простым человеком, любящим плотские утехи. Разумеется, иногда они давали себе волю с людьми, но только если были голодны, потому что любовное удовольствие при столь неравных силах быстро гасло. Искренность в страсти была для них поистине царским даром от прародителей, и такие моменты, пожалуй, стоили всех остальных тягот.