Книга Пиролиз, страница 75 – Dee Wild

Наверное, недаром говорят, что скука — это состояние ума, и выбраться из этого состояния порой стоит немалых усилий. Погибающая от тоски сытая и обеспеченная молодёжь, которая шла на всё — лишь бы хоть чем-то занять рухнувшее на них свободное время, — была очередным тому примером. И так называемый «рибблинг» был, пожалуй, не худшим вариантом убить время…

Охлаждающий гель холодильника услужливо принял из моих рук продукты и затянул их под свою поверхность. Проигнорировав кухонного робота, старым добрым ножом я нарезала зелени, сыра, колбасы, сделала себе пару горячих бутербродов и вернулась на балкон. Тёплый ветерок щекотал лицо, термокружка с кофе источала пряный дразнящий аромат.

Может, это то самое место, которое все эти годы искала моя беспокойная душа? К этому шуму можно было легко привыкнуть — уже сейчас он воспринимался как нечто естественное, незыблемое. Привыкнуть можно было даже к местным жителям — видала я публику и похуже. Мне уже никуда не хотелось, я была готова остаться здесь навсегда, а рядом не хватало лишь одного недостающего элемента жизни — моей Софи. Моей надежды, моей связующей нити, что помогла мне не рассыпаться на части. Моей… Я сладко перекатывала на языке это слово, столь непривычное и едва осознаваемое.

Словно по волшебству, из дверного проёма раздался мягкий голос Жозефины, адресованный не мне:

— Добро пожаловать домой, София. Чем могу быть полезна?

— Привет, Жози, — потухшим голосом ответила та. — Включи шестую симфонию, «Пасторальную». Лиза здесь?

Заиграла классическая музыка.

— Ваша гостья проводит время на балконе.

Я встала из плетёного кресла и вышла в комнату. Софи сбросила обувь и поспешила мне навстречу. Вид у неё был удручающий, заплаканные глаза поблёскивали на бледном лице. Я стиснула её в объятиях и спросила:

— Что случилось?

— Ну да. — Она всхлипнула, словно беззащитная маленькая девочка. — Не знаю… Был разговор с папой, он сильно расстроился из-за того, что я ушла с «Фидеса». И расстроился — это ещё мягко сказано. Он назвал меня вторым самым большим разочарованием в своей жизни после моего брата…

Я отчаянно хотела избавить её от всех невзгод и печалей этого мира, забрать их себе, но не знала, как. Прижавшись к ней всем телом, я ласково, насколько смогла, выдавила из себя:

— Всё наладится. Он погорячился, скоро остынет и поймёт, что был не прав.

— Вряд ли, — возразила Софи, а плечи её опускались и поднимались, тело расслаблялось, и взгляд её огромных карих глаз, словно двух сияющих хризобериллов, блуждал по моему лицу. — Но сейчас это всё неважно, моя хорошая, ведь у меня есть ты…

Моё раскалённое сердце билось, норовя выскочить на свободу. Она потянула меня к кровати…

Матрас прогнулся, будто принимая в себя не человека, а пустоту в бронежилете из плоти. Можно было встать, уйти, сказать, что нездоровится. Но я лежала, потому что двигаться было тяжелее, чем лгать.

София прижалась щекой к моей. Кожа была влажной от слёз, которые она даже не вытерла. Я чувствовала их солёный привкус на губах, которых ещё не коснулась.

— Папа прав. — Её голос был обрывком дыма. — Я свернула не туда. Но когда я здесь… Когда я здесь, мне всё равно, где дорога и куда она ведёт.

Её губы коснулись моей шеи. Это не было поцелуем. Это было запечатыванием — так кладут печать на документ о капитуляции. Её язык скользнул по моей коже — не со страстью, а с отчаянием молитвы: «Стань моим забвением».